Владимир Николаевич Топоров. Святой человек с ярким темпераментом

Никита Ильич [Толстой] говорил, что он в своей жизни встретил только двух, по-моему, он сказал, святых людей. Это Владимир Николаевич Топоров и такой был замечательный в Ленинграде Владимир Иванович Малышев, собиратель рукописей, в основном старообрядческих, и создатель… Там в Пушкинском доме есть так называемое Древлехранилище, коллекция вот этих рукописей, которые он ездил по всем старообрядческим местам, собирал. И вот это какие-то святые люди, действительно. Вот Владимир Николаевич – не только огромная величина в науке, конечно, не с такой громкой славой, как у Вячеслава Всеволодовича. но он и не стремился совсем к этому, да и просто он другого типа учёный; он, конечно, удивительной какой-то такой моральной силы человек, совершенно поразительной. И все, кто его знал, конечно, тоже относились к нему, ну, вот почти как к святому, действительно. Так что я очень счастлива, что я была с ними близко знакома, и потом мне пришлось писать большой некролог, когда он умер. В отличие от Вячеслава Всеволодовича, Владимир Николаевич был человек такой интровертный, такой, скорее, кабинетный учёный. Но при этом на самом деле у него был очень такой яркий темперамент, который он всегда как-то подавлял и скрывал, но когда в каких-то случаях он всё-таки позволял себе его, так сказать, выпустить, этот темперамент, то это было очень-очень ярко. Например, я помню, что когда ещё в 62-ом году у нас в институте был первый симпозиум по семиотике, первый вообще в нашей стране, и тогда даже этого слова нельзя было произносить, поэтому он назывался как-то «по вторичным моделирующим там каким-то семиотическим системам», в общем, как-то так закручено было, потому что… И вот на этом симпозиуме – чего там только не было, каких тем. Например, у Зализняка, кстати, был там один из докладов, у него было два, один из докладов был про семиотику правил уличного движения. А он тогда ездил на машине и, конечно, очень хорошо знал правила уличного движения, но он решил к ним подойти, так сказать, научно, семиотически описать, как устроены эти правила как знаковая система. Потом там были, например, доклады у других наших участников этого симпозиума, например, про семиотику этикета, как построены правила этикета, или семиотика карточной игры – в общем, много такого всего, что в нашем институте звучало как вообще что-то невиданное, никогда ничего подобного сотрудники, например, нашего института не слышали. Ну, я не могу сказать, что они не участвовали в этом симпозиуме, но они слышали, присутствовали, видели тезисы этого симпозиума – это было как гром среди ясного неба. И потом это имело последствия, этот симпозиум имел последствия, потому что появились какие-то очень злобные такие критики в журнале «Вопросы философии» и где-то там ещё, и обвиняли всех в таком преклонении перед западной наукой и вообще в следовании какой-то моде и так далее. Ну, в общем, много всего такого было, но это имело очень важные последствия, потому что про это прослышал Юрий Михайлович Лотман, который уже в своём этом Тарту спасался тоже. И он прислал сначала одного своего ученика, который привёз ему потом труды этого симпозиума. И завязалась таким образом связь с ним, которая вот продолжалась очень-очень долго, до самой смерти Юрия Михайловича. И, в общем, до распада Советского Союза, потому что когда в начале 90-х годов Никита Ильич [Толстой] пытался продвинуть в академики нашей Академии Юрия Михайловича Лотмана, и, в общем, уже как-то всё удавалось как будто бы сделать, но на самом последнем этапе уже Эстония, так сказать, отделилась, и это помешало избрать его академиком. Хотя, конечно, вот такой величины учёный, как Лотман, был бы украшением нашей Академии. Ну, вот. Так Владимир Николаевич вот на этом симпозиуме, на каком-то одном заседании, когда… Там, кстати, большая была довольно секция, посвящённая литературоведению. Ну, конечно, не просто литературоведению, а, в основном, русским формалистам, о которых тоже почти невозможно было говорить в то время и писать. А молодые участники тогда этого симпозиума с удовольствием выступили с такими докладами. И это всё тоже подверглось страшной… А у нас же в институте есть литературоведы, у нас же институт комплексный: литературоведы, историки. Но историков как-то это не очень интересовало, это от них далеко было. А литературоведы были возмущены и стали выступать, особенно директор наш тогдашний. По-моему, он уже был директором или, может быть, ещё не был… Ну, неважно, такой был Марков, болгарист, историк болгарской литературы, конечно, с обличительными выступлениями, начал просто громить этих всех структуралистов. И тут вот Владимир Николаевич, который никогда вообще старался не выступать и ничего не говорить, выступил с такой речью, что это всем очень запомнилось, и дал отповедь этим всем ретроградам. А другой такой случай был, когда была эпоха подписантства, ну, знаете, что это такое, после 68-го года, то очень многие люди пострадали из-за этого, из-за того, что они подписывали всего-навсего письма в защиту репрессированных людей. И вот очень многих в других институтах повыгоняли с работы, а у нас в институте, всё-таки и в этом отношении наш институт как-то был на высоте, ничего такого не было. Единственное, что было, что всё-таки нельзя было защищать диссертации, вернее, даже не было запрета никакого за защиту диссертации, но для защиты диссертации требовалась характеристика, которую подписывало там партбюро, а они не могли подписать для подписантов. Вот. И у нас, в нашем институте… Да, а тогда ведь, конечно, были какие-то характеристики нужны и для поездки за границу. Так что вот это было отсечено и защита диссертации. Ну, по крайней мере, у нас в институте никого не уволили, но тоже они не могли вообще, так сказать, пропустить это, они должны были как-то реагировать. И они устроили такое заседание дирекции, вызывали по одному каждого подписанта и, в общем, требовали… Ну, не требовали, но как-то склоняли к какому-то покаянию и какому-то такому… И некоторые как-то соглашались, некоторые как-то условно. А Владимир Николаевич Топоров, когда, значит, его призвали и ему, так сказать, это предъявили, он, который очень редко вообще как-то поднимал голос, он разразился такой речью, которая длилась чуть ли не полчаса, где высказал всё, что он думает о вообще советской системе, обо всей лжи, которая вокруг. И эти наши партийные деятели, особенно там историки, в основном, были, в этом партбюро и вот на этой дирекции, они просто рты раскрыли, они никогда такого не слышали, чтобы кто-нибудь вообще что-нибудь такое говорил. А Владимир Николаевич спокойно всё это сказал, то есть, не спокойно, конечно, но, в общем, всё это высказал. И они… Можете себе представить, что они ему сказали: «Ну что ж, спасибо вам за откровенность». И всё, и он ушёл. Вот так. Такое было с Владимиром Николаевичем. Значит, совершенно, конечно, замечательный человек.