Встречи после освобождения

Вы знаете, странно. Ну, во-первых, естественно, все мои друзья во время моей, в общем, отсидки в лагере, как один мой знакомый сказал: «Друг мой, на побывку отпустили?» – когда я вернулась, ну, шутя. Но надо сказать, что Юра Нагибин просто героически предпринял сразу шаги. Он собирал подписи, говорил, что я не могу быть виноватой. Генрих Густавович Рихтер – все тогда подписывали. Но он, знаете, первое время появлялся у моей сестры. И интересно, он ей сказал: «Любочка…» Люба сказала, а у неё сидели все, это двоюродная сестра: «Ну, меня арестуют, и девочка останется». Он сказал: «Любочка, я вам ручаюсь – вас это не коснётся». Потом он направился к общим друзьям, к Ведерникову, с подарком – бурым кроликом – и сказал: «Это в память Верочке, она так любила животных». Вы знаете, посадка тех годов означала конец – десять лет без права переписки в лучшем случае, потом ссылка и никаких связей. Поэтому для него это был конец. Он где-то сожалел. И потом он исчез совершенно. И когда мои друзья все приветствовали меня по возвращении, то Шура нигде не появился. Я видела Шуру только раз в жизни. После моего возвращения в Москву я была в консерватории днём и пересекала улицу, идя как раз к Святославу Рихтеру. Он жил на улице Неждановой. И, пересекая улицу, я вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. И вдруг увидела Шуру в белом плаще, который смотрел на меня и улыбался. Это меня почему-то преисполнило таким каким-то ужасом, что я, уставившись в одну точку, прошла мимо. И когда я пришла к Святославу, я говорю: «Свет, подумай, Шурку встретила, и он улыбался». Он говорит: «Ну что ж, ну как же – зарезал курицу, сварил суп, съели, а она встала вдруг живая и ходит. Он очень рад, он хочет с тобой опять дружить». Вот это была его интерпретация. Ну, конечно, не для отсчёта, может быть, но такое. Всё. И вот только через пятьдесят лет сын его начал писать, издавать какую-то…