Уроки Якова Владимировича Флиера

Ну, вот видеть живых – это же огромное счастье. Понимаете, мы, шестидесятники, учились, когда по консерватории ходили Лев Оборин, Ойстрах. Ну, тут можно продолжать сколько угодно. А что особенно было важно? Только теперь я всегда говорю своим коллегам: «Вы знаете что? Я люблю проводить мастер-классы». Это значит, что двери моего класса, когда я читаю лекцию «Спецкурс по истории русской музыки XX – начала XXI века», я всегда оставляю открытыми. И кто бы ни пришёл, я не спрашиваю: «Кто вы? И закройте дверь. Вы у меня не мой студент». Я не могу так сказать. Я увидела, как работает Яков Владимирович Флиер, главный друг мамы, который очень переживал, что я уже была профессором, а мама ещё доцента не получила. Ну вот, опять же, это отдельная тема, тут трудно говорить. И вот уроки Якова Владимировича Флиера – это были мастер-классы. Все собирались одномоментно – кто может в этот день и кто назначен. Он за одним инструментом, тот, кто идёт по расписанию, как всегда, играет, – Яков Владимирович сначала выверяет всю текстовую сторону, затем выходит, становится между двумя роялями и начинает свои режиссёрские постановки. Он сам себя называл пианистом и режиссёром. И не случайно Спиваков Владимир (отчество забыла), значит, он пришёл к нему и сказал, почему-то назвав тогда его дядя Яша: «Я учусь у лучшего педагога-скрипача Юрия Исаевича Янкелевича». Кстати, я тоже с ним дружила потом уже, но это другая история. И он сказал: «Но ставить произведение я попрошу вас». И смело прошёл «спиваковской» походкой – такой уверенной, талантливой, красивой и так далее. И, оглядываясь на свою жизнь, я думала: боже мой, сколько же гениальных людей формировалось. Я видела, я видела историю, когда Плетнёв сидит, он тогда ученик Якова Владимировича Флиера, последний его лауреат. А приходит Щедрин Родион Константинович, зная, что у Якова Владимировича всегда в классе исполнялась его музыка. Концерты, хотя бы Первый, всегда был в руках, и всё. Он приходит: «Яков Владимирович, я руку переиграл, мне нужно там выступать. Я не могу, кто играет?» Он говорит: «Ты понимаешь, сейчас никто не играет». Он говорит: «Ну как это? А?» Он говорит, а он не знает, как его зовут? Он ему говорит: «Ну, может быть, ты сыграешь», – ёрничает Яков Владимирович. И спокойный ответ Плетнёва: «Я бы сыграл, но у меня нот нет». Огромное препятствие. Вихрем убегает в библиотеку нашу Щедрин, приносит концерт, и Яков Владимирович говорит: «А когда концерт-то?» Он говорит: «Через неделю». И он говорит, обращаясь к Плетнёву: «Будешь играть по нотам». Плетнёв играл, естественно, наизусть весь концерт, выучив за неделю. И вот я говорю, а рядом классы. Яков Владимирович – в сорок пятом, я – в сорок шестом тогда работала. И часто мне говорили: «Дойди послушать». Например, сегодня Дмитрий Дмитриевич придёт, он будет вместе с Митей устраивать Мите выпуск. Митя кончает Консерваторию и должен играть. И Дмитрий Дмитриевич аккомпанирует, но на самом деле он, конечно, играл всё и подстраховывал Митю как угодно, хотя Митя потом стал, по-моему, очень квалифицированным, интересным музыкантом и дирижёром. Я помню просто момент, как Яков Владимирович меня позвал. Сидит, значит, в бельэтажах – всегда у нас комиссия сидит, а слева там два стула – это просто кто забредёт. А поскольку я «забредшая», то, значит, я вдруг слышу: поднимается Дмитрий Дмитриевич и, обращаясь к комиссии, говорит: «Ну как, на пять с минусом мы сыграли?» Говорят: «Дмитрий Дмитриевич, замечательно вы написали концерт для Мити. Вы сыграли на пять с плюсом. Всё, ему мы ставим отлично». И так далее. Понимаете, я вот наблюдала эти отеческие проявления.