Шестидесятники. Альфред Гарриевич Шнитке

Я должна сказать, что мне очень повезло, что я и Галина Владимировна Григорьева, Валентина Николаевна Холопова, Сонечка Губайдулина, Слава Агафонников – мы все шестидесятники. И в этот момент мы смотрели, как, в общем, на какое-то выдающееся явление – среди нас был Альфред Шнитке. Скромнейший человек. И сразу было легко понять, что он «нездешний». Он какой-то посетивший эту землю. У меня всегда было это чувство. И потом, когда я какое-то время занималась этим, я поехала в Саратов. Я посетила город Энгельс, где он родился, где скромная доска, где он написал своё первое сочинение «Концерт для баяна», потому что отец был награждён баяном, и уничтожил его. Как он хотел стать пианистом. Поэтому почти во всех своих оркестровых сочинениях он вводит партию фортепиано для того, чтобы самому сесть и играть. Это, конечно, я повторяю, явление особенное. А у нас много особых явлений в русской музыке, которую мы открываем. Ну, например, скажем, князь Андрей Волконский. Да, он появился только после шестьдесят второго года, когда был изгнан. И вот такие изгнанники, понимаете, – это, как говорится, перевёрнутая страница истории. Я не могу сказать, что я была его другом, потому что он гораздо больше дружил с Сонечкой. Из нашего курса была Соня и Эдисон, и Галина Владимировна Григорьева. Вот это было, так сказать, его окружение. Эдисон у нас возглавлял НСО. И вот там мы все встречались. И кроме того, Эдисон нам устраивал НСО ещё в Рузе, в тридцать первой даче, там, когда новые сочинения. Шнитке мне лично, вот когда мы общались на этих музыкальных НСО... Я должна сказать, что, по-моему, гораздо реже, чем Эдисон Денисов, появлялся там Шнитке. Я думаю, что такое общественное обсуждение или музыковедческие притчи – это, может быть, не самое главное, что его привлекало. Я думаю, что он человек, который больше стремился к звуковому одиночеству, к тому, чтобы, как истинно большой музыкант, услышать, а что передаёт ему Господь Бог. Он был верующим человеком, очень. Ну, во всяком случае, я должна сказать, что когда я его видела в концертах, он приходил слушать, естественно, тех, кто друг другом интересовался, не скрывал ничего, обсуждая, передавая, даря и так далее. И он всегда был из тех, кто не декларировал «не обращайте, мол, внимания», но жил с этой, мне кажется, точкой времени, никому себя никогда не навязывая. Мы с ним просто раскланивались, не более того. Он меня очень интересовал как композитор. И я старалась не пропускать те премьеры, которые, вопреки, но шли и на фридовском, как я говорила, центре и в других местах он звучал. Ноты можно было посмотреть. Вы говорите о том, что да, сложная музыка к Шнитке. Понимаете, Бах тоже писал сложную музыку. И даже на какое-то время его забыли. Но сейчас вы же не можете вынуть Баха. Мендельсон вовремя появляется. Не телевидение, а Мендельсон пришёл и возродил Баха. Да, он опережает своё время. И Волконский, да кто угодно, понимаете, из композиторов, которые, как мой Сергей Михайлович Слонимский, – это люди, которые слышат время. Но время – оно объёмно. Время в себя включает прошлое, настоящее и будущее. И мы его запрашиваем не только для того, чтобы узнать, что было в 1380 году – да, Куликовская битва. Но это многое предопределило и в музыке тоже. Но время указывает и как жить дальше. И вот это очень важно. У Альфреда Шнитке, как у любого гения, есть, понимаете, своя «музыкальная табакерка», как у Лядова, которую знают все, понимаете? А у него есть «Сюита в старинном стиле». И он говорил: «Не выхожу на поклон, там нет ни одной моей ноты». Но это, конечно, такое красивое кокетство. На самом деле это просто изумительная, тончайшая стилизация. Ну а Первая симфония, которая всех удивила, – а вместе с тем Родион Константинович тогда включился и разрешили. И, в общем, должна вам сказать, что усилиями Союза композиторов и, в частности, Фрида, мы знали то, что пишет Шнитке, что делает Денисов, Волконский и Слонимский. Это были те самые двери, которые не закрывались никогда, невзирая на то, что я хотела провести концерт, посвящённый Шнитке, и собрала исполнителей, и всё, мы шли в Союз композиторов. И вдруг мне кричат: «Елена Борисовна, не ходите, у них неприятность». Случайно выключился свет везде, на всей улице. Ну, не на улице, а они просто взяли и вырубили так, чтобы я не могла привести свою публику и своих исполнителей. Ну, такие были... Вот я помню, как меня вызывали куда-то там, потому что я провела вечер, посвящённый импрессионизму, и рассказывала об импрессионистах, понимаете, Дебюсси, ну и вообще восхищалась, а как можно. Я привела тогда мнение Николая Яковлевича Мясковского, он сказал: «В мире я не знаю инструментованной партитуры лучше, чем “Море” Дебюсси». Ну всё, тогда это было уже смерти подобно. Какой Дебюсси? У нас есть, понимаете, свои прекраснейшие, выдающиеся, общедоступные композиторы. Но это уже совершенно другая тема.