Моя мама, Наталья Германовна Баратова

Я всегда говорю, что я очень счастливый человек, и мне невероятно все помогали по жизни, начиная от родителей. Мама выбрала профессию сразу и поняла, что я буду музыкантом, поэтому я кончала всё два раза: ЦМШ как теоретик и как пианистка, Консерваторию как теоретик и как пианистка, но аспирантуру одну, потому что я уже начала преподавать и уже, так сказать, какой-то путь как историка я успела пройти. Значит, мама – это Баратова Наталья Германовна, которая поменяла себе фамилию на псевдоним, который придумал моему отцу Евгений Багратионович Вахтангов, который сказал: «Не возьму на работу третьего Лебедева». Наталья Германовна перестала быть Лебедевой, перестала быть Аренс. Причём её писали, я смотрю, то Аренс, то Арансон. Это действительно по-разному фиксировалась фамилия. И уже вошла в историю и в нашу хронологию Московской консерватории как Наталья Германовна Баратова. Её ученики все знают и до сих пор. Какая-нибудь, ну, те... из того времени ещё очень мало осталось народу, ну вот Галочка Писаренко недавно умерла, она всегда говорит: «Светлый образ Натальи Германовны – это был удивительный человек», который невероятно верующий и очень боялась, что церковь, в которую мы ходили, Малое Вознесение, будет закрыта, а вот следующее, возле Союза, открыто, там, где памятник стоит Ростроповичу. Мама всегда говорила: «Прежде чем войти в церковь, ты оглянись, нет ли кого-то из Партбюро», потому что она боялась потерять работу. Столько народа, две бабушки Лебедевых, сёстры отца Сергия – всё на ней, их надо каким-то образом кормить, им холодно, ну и... и в какой-то момент кончилась эта вся мебель, уже спалили всё, что было в этом. Мама – глубоко верующий человек, которой важно было. И вот мой Серёжа, сын, он молодец, он был ещё юношей, маме было трудно передвигаться, он её возил вот здесь уже, на Вернадского, не в Новодевичье, что далековато, а у нас тут, на Вернадского, есть церковь, филиал Новодевичьего. И вот по воскресеньям он туда приезжал, привозил стульчик рыбака, на котором он сажал свою любимую бабушку, и, значит, скромно там, может быть, были недовольные, он говорил: «Нет, ей разрешено, она будет здесь сидеть». И она сидела. Мама, в общем, ей всю жизнь приходилось решать сложнейшие по жизни задачи. И она, конечно... я вот всегда смотрю на её портрет – необыкновенно одухотворённый, какой-то не здешний, но для меня-то очень родной. Я, конечно, такой мамы не помню, это маме 19 лет. И буквально, наверное, месяц тому назад, занимаясь своими архивными делами с учениками, я вдруг почувствовала необыкновенную, наконец, необходимость заглянуть в личное дело моей мамы. Вы знаете, вот это вещь, о которой надо говорить. Понимаете, история ценна тем, что она вся в реалиях, в документах. Это не кто-то придумывал или кто-то отменил события, которые кого-то устраивают, а кого-то раздражают. Нет. Вот документы. Я помню из рассказов мамы, что она мне говорила, что, чтобы получить свою первую работу в 14 лет, мне пришлось прибавить себе три года. Иначе не брали. А что за работа? А работа была в Наркомпросе, в разделе ТЭО, театральный раздел, и её дядя, профессор Коган, помог ей устроиться, видимо, скрывая тот обман, который она уже сделала. И вот только сейчас, по прошествии почти века, ну, век, конечно, я открываю личное дело мамы, где она ещё под фамилией Аренс. Значит, моя мама несколько раз в жизни меняла фамилию. Причём меняла себе, ну, когда она вышла замуж, то она поменяла фамилию Аренс. Их венчал отец Сергий, и семья Лебедевых увеличилась, и мама была Лебедева. Но, видимо, она всегда мне говорила, в Консерватории у нас работало трое Лебедевых, мама была уже четвёртая. И вот я, открывая мамино дело впервые, я просто не могла, мне как-то очень больно всегда было заглянуть в историю моей семьи. Я знала, сколько же мама и папа перенесли невероятных страданий, невероятных совершенно. А вот тут почему-то, я не знаю, Бог подсказал. Я открываю – первое, что я вижу: мама рождения 1905 года. Тут она пишет, что она рождения 1902 года. Вот тогда её можно было устроить на работу. Мама безумно боялась в Консерватории это заполнение анкеты в 29 пунктах. Там был вопрос: есть ли родственники за рубежом. И вот этот вопрос всю жизнь, как Дамоклов меч, висел. А у мамы, вот красавица её, посмотрите, старшая сестра, Надежда Германовна, жила во Франции, следующая сестра жила в Канаде. И как вообще существовать? А отец Сергий расстрелян. Это тоже, значит: «Были ли судимые?» – там было такое. Но отец Сергий был трижды судим, поэтому мама – всю жизнь это были сплошные волнения, сплошные волнения. И я вот эти вещи узнала буквально. И вдруг я читаю вторую справку, буквально, да, и там вопрос: «Скажите, пожалуйста», – «Наталья», к ней обращаются в этом опроснике, 29 пунктов. Значит, надо указать, где похоронен дедушка, где жил и работал прадедушка. Но все вот те советские времена нужно докопаться до того, что докопаться уже тогда было невозможно. И тогда я читаю, что он... Да, она пишет: «Я существую на деньги мужа, он заплатит». И я выяснила, что моя мама, так блестящая, кончившая техникум Глазунова, поступившая в Московскую консерваторию вместе со своей закадычной подругой, прекрасным, выдающимся педагогом по фортепиано, моей учительницей Тамарой Александровной Бобович, попала на отделение, где надо было платить. Может быть, потому что у неё была немецкая фамилия тогда. Скорее всего, наверное, так, какое-то наказание. И вот эта добрая деловая Наташенька должна была всё время какую-то деловую сторону... А вместе с тем, когда, как я сказала, она первую работу получила в Наркомпросе, туда приходили Маяковский, Есенин, Владимир Масс, который очень ухаживал за моей мамой, и, как мама мне говорила: «Ты могла бы носить фамилию Масс». Я думаю, слава Богу, что у меня фамилия Лебедева. И теперь я иногда, поскольку я получаю билеты бесплатные в Консерватории, прошу уже обращаться, мы договорились с администратором, не как Долинская называть, а Лебедева – Долинская, этого не знают, и тогда уже можно хранить билеты. Она была изумительным, выдающимся концертмейстером, и я нашла сейчас в мамином деле совершенно случайно характеристику, которую Самуил Евгеньевич Фейнберг, выдающийся наш музыкант, о котором я сейчас буду делать работу в память мамы, захотела. Он выдал удивительную характеристику, что это одна из самых талантливых выпускников фортепианного факультета, что она – прирожденный концертмейстер. Мама так читала с листа и так умела транспонировать. Кроме того, мама делала переложения клавиров, например, «Рондо Фарлафа» – играть на рояле невозможно, это, так сказать, партия, не годящаяся. Мама сделала переложение, мама собирала песни разных народов мира и публиковала для вокалистов. И вот в этой атмосфере-то, ну как вообще, по-моему, здесь человек совершенно вроде меня, скромно одарённый, мог что-то получать всё время, потому что было всегда интересно.