Теннис, Лев Ландау и знакомство с будущим мужем

Мне повезло то, что меня увидел на теннисной площадке, где играли Лев Давидович Ландау со своим племянником. И он играл с только что вернувшимся из ссылки режиссёром. И тот тоже играл с девушкой. А мой будущий муж сидел, значит, на возвышениях возле теннисного корта Дома литераторов в Прибалтике. А мама мне, поскольку мама меня, в общем-то, со спортом… Она сама кончала школу ритмики по системе Жак-Далькроза Нины Георгиевны Александровой. Мама меня с детства, экономя вот эти копеечки, на Петровке, 26, учила меня у профессионала теннису. Откуда у меня это всё – это всё профессионально мама делала, заставляла меня. И я, значит, приехав с мамой по консерваторской путёвке… Причём я не поняла, зачем мама меня возила в Прибалтику, можно было меня держать дома и не возить. Почему – я ни разу не купалась. Мама сама боялась воды и меня, значит, и я не купалась в море. Но зато, значит, мама сидела по 4 часа с десяти до двух со мной в клубе на очень плохом инструменте, где я разбирала летнюю программу для ЦМШ. По четыре часа прямо с десяти до двух, с обеда до этого. Но когда кончался обед, был час литературы. Я, значит, должна была лежать в постели – я всё выполняла – и читать книги, которые папа присылал из Москвы, которые мне надо было срочно освоить. Читать я всегда любила, читала много, но ровно в четыре мама меня подымала и говорила: «Так, теперь ты пойдёшь играть в теннис». А куда? Мама услышала, что есть теннисный корт в Лиелупе, там, в Прибалтике. И мама сказала: «Эту остановку будешь бежать бегом, потому что тут полтора километра – это ерунда. Деньги на билет мы не будем тратить, а вот будешь бегать – это на пользу». Я бежала и вот прибегала в теннисном платьице с ракеткой, уже всё. И дождалась своего часа. В каком смысле. Я всё смотрела, как играет да… А что такое Лев Давидович Ландау, я думаю, я не должна вам рассказывать – это выдающийся физик, и сдать экзамены которому могли только отмеченные Богом физики. Вот мой муж оказался таким – он сдал ему из десяти восемь. Ландау его взял в университет на работу. Лев Давидович играет, значит, они играют вчетвером. И я слышу разговоры, что, когда они кончают играть, они там идут платить. И я слышу, что всё про какой-то рубль говорят. Лев Давидович смеётся и режиссёр тоже смеётся, что они за молодёжь, конечно, заплатят. Ну а молодёжь и не собиралась платить. Я услышала, что надо платить рубль. И я маме говорю: «Мам, ты знаешь, я не пойду». Она мне говорит: «Знаешь, когда-нибудь кто-нибудь заболеет, не придёт – ты сразу выходи на площадку, и чтобы они видели, как ты играешь, как ты вообще нападаешь и всё прочее». Я, значит, как-то пыталась выскочить, но потом говорю: «Знаешь, я не буду, потому что они, оказывается, платят. Молодёжь должна им п…». Я всё перепутала, конечно. «Молодёжь должна по рублю отдавать: один – режиссёру, а другой – вот этому человеку». А я не знала, кто они. Стариками я их называла, а им было так, чуть за 50. Мама мне даёт рубль и говорит: «Значит, так, вот мне кажется, что тебя сегодня пригласят. Ну нет – так завтра». А у меня платьице с карманчиком, который застёгивался. Она мне застегнула, чтобы я этот рубль не потеряла. И говорит: «Прежде чем начать игру, ты подойди…». Я их называла так: один седой, а другой нет. Седой был Лев Давидович. Она говорит: «Подойди к седому, видимо, он постарше, и скажи, что – если они тебя пригласят – что у тебя только один рубль, ты можешь играть час, чтобы они не думали, что потом вы разыграетесь и там микст, и так далее будете играть два часа, а потом деньги где? У меня, – говорит, – вот всё, как раз папа прислал, всё, больше нету». Вот этот час настал. Не пришла эта девушка, которая стояла с Львом Давидовичем. И Лев Давидович говорит режиссёру: «Слушай, вот какая-то девчонка сидит всё время». А я уже, между прочим, была на втором курсе Консерватории, но военный ребёнок – худая, страшная, некрасивая, ужасная. «Вот девчонка, – говорит, – какая-то всё время сидит и ракетку держит. Давай попробуем, что мы, – говорит, – не будем же мы микст сдавать». Ну, он говорит: «Ну, давай попробуем, ничего». А рядом сидит мой будущий муж, ну так, только разные ряды. Они меня пригласили, ну, я им показала, конечно, я начала стараться, не знаю как. И Лев Давидович говорит: «Будешь играть со мной». А тот говорит: «Нет, давайте-ка мне сюда эту девочку». Нет, в итоге я осталась со Львом Давидовичем. А мой муж сидит потрясённый, что я играю с гением мировой физики, понятия не имею. И, значит, но ему понравилось то, что я абсолютно… Я когда играю, я и сейчас очень увлекаюсь и могу только сосредоточиться на одном. И он говорит: «Ты знаешь, ты не кокетничала, не пыталась вызвать к себе интерес никакой, но, – говорит, – это спектакль». Он всегда рассказывал нашим многочисленным гостям, чем всё закончилось, когда ровно час там, а Льву Давидовичу надо было куда-то идти. И я ему сказала: «Не уходите, Лев Давидович». Я уже поняла. Он говорит: «А что такое?». И я, значит, расстёгиваю, у меня от волнения небыстро расстёгивается карманчик, я чуть этот рубль не уронила. Он говорит: «Что ты, что ты вытаскиваешь?». Я говорю: «Это мама дала. Значит, мама сказала…» – и я цитирую маму один в один, что один час, мама выяснила, стоит один час. «И мы же не переиграли, правда? Мы же один час?». А я сама не смотрю, у меня часов-то нет. Он так спокойно слушает, а этот режиссёр говорит: «Ну вот». Потом он сказал, что родился образ, он потом в спектакле стал изображать эту сцену – меня, дико волнующуюся и навязывающую Льву Давидовичу Ландау один рубль. Какой был благородный человек. Он взял этот рубль и говорит: «Знаешь, ты передай, что у тебя замечательная мама. А чем она занимается?». Я рассказала о маме. Он говорит: «Ну, понятно, понятно. Только ты завтра обязательно приходи». На завтра, значит, все опять пришли, мы опять играли, а вот эта девочка, которая была, всё ещё болела. И Лев Давидович сказал: «Передай маме, ты знаешь, у нас…» – а я верила во всё, что мне говорили – «вчера-то, оказывается, последний день брали деньги-то, готовят корт, сейчас…». Я говорю: «Да, действительно, вот у нас в Москве лучше корты стояли». Он говорит: «Тут приедут рабочие, они всё разровняют». А они знали, что я уезжаю, что я там, может быть, 2–3 дня с ними играла. «Они, – говорит, – разровняют корт. И уже не брали деньги. И за вчера, ты знаешь, вернули». А я говорю: «Ой, как мама обрадуется». Я вместо того, чтобы сказать: «Ну что вы, что вы», – ну, я маленькая ещё. Хотя я была студентка, но я студенткой пришла в Консерваторию в школьном платье, можете себе представить, в этом коричневом с воротничком, которым я пыталась помыть пол в знак протеста, что я кончила ЦМШ. Всё ещё у меня одно платье. И я его, значит, на швабру накрутила, и вырвалась вот эта часть, потому что квартира-то огромная. И потом крёстную, как всегда, вызвали, и она мне сделала новый воротничок, пике такое какое-то, чтобы этой дырки не было видно. И я вот так ходила в школьной форме. Ну, то есть фартучка не было, никто не знал, но говорили – коричневая, коричневая, и всё. И вот таким образом, в общем, получилось так, что мой будущий муж был совершенно потрясён, когда он узнал, сколько мне лет. Он говорит: «Как? Ты разве кончила школу?». Я говорю: «Да я на третьем курсе». Меня перевели уже. Он говорит: «На третьем курсе?». А его мама кончала Консерваторию питерскую по трём специальностям, он очень просвещённый человек и сам немножко играл, ну, в общем, безумно любил музыку.