Арам Ильич Хачатурян и Нина Владимировна Макарова

Арам Ильич, знаете, началось наше с ним сближение с момента, как я его пригласила на «Выстрел». А потом его туда мне без конца просили, и ему очень нравилось там бывать и общаться с Давидом Абрамовичем, и с военными, и всё. Арам Ильич работал напротив меня, в Консерватории, в классе, когда уже Якова Владимировича не было. Мы его, Яков Владимирович его называл «Арамис». У него была такая... он очень преклонялся перед природной одарённостью Арама Ильича. Ему нравилась его глыбистая фигура. Ему нравилось, что он себя чувствовал начальником их двора, что он там, во дворе, повесил кирпич, запрещающий въезд машины. И тогда его уже звали «Арам Кирпич». Ну, это так, конечно. Обожая притом. Арам Ильич был, конечно, необыкновенный человек. Это такой был невероятный природный скачок. И вы знаете, то, что он имеет звание народного артиста Армении, Грузии, Азербайджана, – это не постановочное явление, извините. Это начало его индивидуальности. Он поздно пришёл в музыку, но он рано открыл свои гениальные уши этому многообразию звучащего мира. Какого? Удивительной азербайджанской ритмике, удивительному трагическому мелодизму армянской музыки и удивительной полифонии грузин. Я вот специально поехала в город Сванетию, чтобы там слушать эти сванские песни. Я была потрясена, как распеваются, как эти мужчины создают такой многоуровневый полифонический склад, что только диву даёшься. И вот это он всё слышал с самого начала. А потом, вот что интересно, он приехал в Москву, а старший брат его уже – это отец Карэн Суреновича, Сурен Ильич. У Егии Хачатуряна было три таких очень важных брата. А я посмотрела личное дело и подумала... Арам Ильич несколько раз переписывал. Вначале он писал, что он из семьи рабочего переплётной мастерской. А потом, когда уже нам дали свободу, можно было писать правду о себе, он написал, что отец – хозяин переплётной мастерской и так далее. Все братья невероятно талантливые. Сурен Ильич был связан с Художественным театром. Он там работал, и он там организовал армянскую драматическую студию. Очень много сделал. К нему был послан Арам Ильич. И, кроме того, ещё один племянник Арама Ильича – дирижёр, кинодирижёр, тоже Хачатурян. Семья, конечно, фантастическая. Арам Ильич, конечно, поражал всех своей непохожестью. Он был ни на кого не похож. Он мог так, как вам сказать, прийти ко мне – он бывал у меня дома. Ещё у меня дети живут в другой квартире, в первом, и там есть фотографии. Он был у меня один раз в гостях, мы очень готовились, потому что нужно было начинать всё с этого. Он пришёл, сказал: «Что это у тебя нет моей фотографии?» – я говорю: «Арам Ильич, ну, это Ваша вина, потому что Вы... Вы мне делают красивые посвящения», – пошутила я. Он мне принёс свою фотографию – всё в той квартире у меня есть, и дальше другие фотографии. И когда была премьера «Спартака», он мне звонит и говорит: «Эй, фотографии давай, я тебя сегодня жду на премьеру». И вот я была на премьере «Спартака». С одной стороны был мой учитель, замечательный Борис Михайлович Ярустовский, который очень много сделал для того, чтобы наша русская музыка оставалась русской в советский период – и это честь ему и хвала. Я всегда об этом говорила и буду говорить, и в Институте искусствознания, с которым я очень близка, и в совете сижу, и Марина Сабинина была моей подругой. Я всегда говорю – он и Геннадий Владимирович Нестеров очень многое сделали, чтобы сохранить русскую музыку в советский период. И я очень дружила с женой – с Ниной Владимировной Макаровой, прекраснейшим композитором, которая иногда мне говорила: «Мне трудно быть, – как она говорила, – в отсвете Арама. Арам такой талантливый и так далее». Талант Нины Владимировны был отмечен Прокофьевым, потому что Николай Яковлевич Мясковский ещё в 30-е годы, когда Прокофьев приехал, и Николай Яковлевич искал ему работу какую-нибудь, он его сделал в Московской консерватории консультантом, но только на два-три месяца. Потом Прокофьев был уволен за отсутствием педагогической нагрузки. А тогда на несколько месяцев Мясковский сумел это сделать. И кого он показал? Он показал Арама Ильича и Нину Владимировну Макарову. Нина Владимировна – прекраснейшая пианистка, очень яркий музыкант с трагической судьбой. Пешком пришла из какой-то деревни и, ну, просто такой самородок. Два самородка как-то составили вот эту прекрасную семью. И, должна сказать, что до момента ухода Нины Владимировны и ухода Арама Ильича, который завещал хоронить его под его вальс из «Маскарада», – потому что он был солнечная фигура. И он хотел уходить не под Реквием, не Верди, не Моцарта – он заказал, и Московская консерватория всегда выполняет. Вообще, я говорю, Консерватория – это такое счастье, что мама мне открыла Консерваторию, понимаете, что я могла с таких времён. И я прибегала. Мама преподавала ещё ЦМШ параллельно с Тамарой Александровной первые пятнадцать лет, и я училась. Потом мама уже как концертмейстер и педагог не справлялась, и Тамара меня подхватила, и я у Тамары Александровны кончала. Тогда Женя Малинин был моим кумиром, конечно, как и всех. А да – и вот, когда хоронили Арама Ильича, он после этого собрал меня и ещё пригласил лектора, Господи, Раечку Глезер, которая всегда делала вступительные слова к его концертам – замечательно сделала. И он нам говорит: «Вот вы очень были близки дома – сейчас я сделаю подарки вам». И он, значит, Раечке Глезер говорит: «Иди в спальню и бери», – ну, не телефон, а радио: «Бери радио». А мне он почему-то подарил беличью шубу Нины Владимировны. Ну, вот такой был человек.