Пропитание в годы войны

Но вот одно участие у меня было, конечно, такое, я только сейчас поняла, что мама от отчаяния на это пошла. Дело в том, что меня она всегда посылала с Таней по двум причинам. Может быть, удастся чуть больше получить еды. Консерватория давала в годы войны один талон на обед, который нужно было получить в ЦДРИ. Мне пять лет, я хилая, маленькая, плохо расту и так далее, Таня – здоровая. Мама нас экипировала туда, ЦДРИ же рядом с нами, рядом с Петровкой, и была связка кастрюль. И уже когда мы входили в здание ЦДРИ, начиналась инсценировка. Таня пряталась за колонну и играла роль: вот девочка-сиротка везёт кастрюли. Это чтобы вызвать, как я сейчас поняла, наверное, жалость повара или раздатчицы. Она... ну, у неё же написано на обед, а у нас семь-восемь человек. И мама надеялась, что... кастрюлю-то я... А я почему не могла её отнести? Потому что она была большая, и в ней ещё стояли кастрюли. Там, может быть, чего-то сладенького дадут, ну, в общем, что подадут. Я только потом поняла, какие это были страдания. И когда маме звонили её близкие друзья: «Наташа, можно к вам приехать ночевать?», мама всем говорила: «Конечно!». У нас очень большая кухня была, коммунальная. Там никто не... Прямо спали на этом. Там человек по 40, наверное, мама привозила, ученики – все спали там до эвакуации. А второй момент – мама обязательно требовала, чтобы я с Таней шла в булочную, которая сейчас на Петровке существует. Почему? Я в своё время увидела, как раздают вот такой вот квадрат хлеба, ну, прямоугольник. Его резали не ножом – вот эта продавщица, у неё такой секач стоял, она клала эту буханку и резала кусочек. А потом у неё отдельно маленькие на довесочки. Я-то смотрела заворожённо, но мне безумно секач нравился. Ну, нравился. Я ещё не знала, что скоро мы с папой пойдём кормить семью в годы войны на Воробьёвы горы, которые вы сейчас все проезжали на метро или на машине. Вот не на ту часть, которая к центру ближе, а которая находится ближе к Университету. Вот там мы добывали... но это уже потом. Значит, Таня заметила, что я вот так стою заворожённая, и я не знаю, кто из них шил мне такой вот из наволочки сумочку, мне вешали на шею. И я стояла просто, я ничего не просила, я только сейчас поняла, что я играла роль нищенки. Я, значит, не то что нищенки – тогда не было, – просто голодного ребёнка. Я не плакала, правда, я очень плохо выглядела, я все фотографии даже не могу показывать – это какой-то ужас. И я стояла. И вот сердобольные некоторые люди кусочек кусочка мне вот в эту сумочку клали. Я сначала ничего не поняла, а Таня в этот момент – она же пряталась, иначе не дадут, – она там, в кассу и всё прочее. И она меня, значит, готовила в образ. Я стояла молча, я была очень послушной до поры до времени. Стояла. И я, когда мы приходили, сразу это всё содержимое выкладывалось на стол. Была огромная радость семьи, если всё-таки хоть по какому-то кусочку, или нужно ехать на Девичку – надо бабушкам тоже везти, они же уже неподвижные, не выходят, а надо накормить хоть чем. Но однажды я провинилась. Не знаю, стоя в булочной, там мне что-то мало давали кусочков, я ещё долго там рылась, чтобы достать хоть что-то себе, есть, видимо, очень захотела. Я съела один кусочек, потом съела другой, третий, и в моей сумочке ничего не оказалось. Когда мы пришли к маме, а так это уже был налаженный канал, мы ходили, по карточкам получали, и всё. Таня, когда потеряла карточки, сказала, что она пойдёт и застрелится. Мы все её умоляли не стреляться, потому что мы бы умерли на другой день – мама ничего не умела готовить. Папа тоже. И всё только на ней держалось. И вот мама, когда поняла, что произошло, – вот я до сих пор помню эту мизансцену, – она меня не ругала, она мне ничего не делала, она просто вот так на меня посмотрела и так чуть-чуть пальцем сделала, и я поняла, что нельзя есть одной, надо делиться. И вот сейчас, когда мне говорят: «Ну что вы всегда кормите всех студентов!», а это у меня с войны – я не могу не покормить. Я задолжала всем, я съела чужой хлеб. Это надо было разделить. А я, как маленькая, не поняла и отдала. И, понимаете, всё испортила маме. Ну, это было такое. После чего, значит, добытчиками стали мы с папой. Папа, наконец, поднялся с постели. Это был уже 43-й год, он лежал два года парализованный. Папа был чудесный пловец. И он, наверное, кто-то ему сказал – знаете, тогда делились советами, – что вот на Воробьёва гора растёт лопух. Это прекрасная еда, в годы войны замечательная. Ну, как, скажем, собирают крапиву. Мы сейчас тоже собираем – она очень хорошая. И другие. Я плавать не умела, папа сажал меня, значит, на закорки, у меня опять была сумочка, но уже большая, в которой я выполняла ту работу, которую папа, значит... А там такая у него была лопаточка с очень короткой палочкой, потому что всё надо было уложить в рюкзак, на который я садилась. Но у папы была своя система. И он переплывал речку Москву. Всё-таки она как-то движется, а нужно было быстро на работу ему. Вот. Папа переплывал, и начиналась вот эта добыча. Он копает, а у меня в руках настоящий нож, а я почему-то тогда любила ножи, секач, и вот этот мне нравился. Папа мне показал, как можно: держишь? Держишь. Раз – и оторвала, всё. И это я делала. Потом я протирала и складывала. Как только наполнился рюкзак, мы уплывали, и дома было счастье. Варили вот эти корни лопуха – это как картошка. И всё испортил, конечно, рыбий жир. Когда стали мне – я уж совсем была никуда – рыбий жир добавлять, вот это мне было сложно.