Союз писателей. Александр Фадеев

Создав Союз писателей, Сталин, во-первых, подарил нам великое открытие эстетическое, которое тоже в глазах исследователей некоторых давало ему право на то, чтобы числиться в числе, понимаете, первых философов мира – социалистический реализм. Оказывается, существует некий социалистический реализм как метод, которому обязаны и должны следовать все. И во главе Союза очень скоро оказался деятельный, талантливо начинавший Александр Александрович Фадеев, достаточно известная фигура. Но, как все руководители Союза, естественно, он известен народу бывал больше, чем по книгам – деятельностью своей, общественной деятельностью, мировой деятельностью, деятельностью в защиту мира. Это, так сказать, неотделимо. У нас немедленно люди, возникающие даже с таким крохотным талантом, если они умели и могли, пользуясь, так сказать, ораторским даром своим, выйти на эту мировую трибуну, они пользовались всяческими привилегиями и поддержкой. И вот Фадеев, человек умный, начавший талантливо книжкой, повестью «Разгром», – ну, я именно говорю «начавший», потому что это далеко не классика литературная. Это если бы рядом легли книги, недавно нам открывшиеся, платоновские, я уж не говорю о Булгакове и о многих других, – это проба пера, но пера талантливого. И вот с той поры Фадеев уходит весь, так сказать, в службу. Он пишет ещё и потом напишет «Молодую гвардию». И уже написав «Молодую гвардию», посвящённую подвигу краснодонцев, молодых комсомольцев и молодых ребят на Донбассе во время оккупации Донбасса немцами, он уже в эту пору потерял какие бы то ни были способности сопротивления не то что даже диктату Сталина – уже диктата никакого не надо было, а движению бровей, вскользь обронённому слову, прочитанному в глазах желанию. Уже не надо было никаких грозных слов. И он будет переделывать, как он переделал «Молодую гвардию». Когда Шолохов от Сталина выслушал пожелание привести героя «Тихого Дона» в революционный стан, сделать его красным, Мелехова Григория, Шолохов, понимая, что это негоже – не слушаться, так сказать, первого человека в партии, в стране, – тем не менее на это не пошёл. Он не мог. Это вопрос его таланта, таланта, который просто сломался, как перелом кости просто. Он перестал выходить сам, он потерял способность ходить и писать. Он не смог и не захотел. Фадеев мгновенно, по первому же замечанию Сталина о том, что эвакуация из Донбасса показана как стихийное, паническое действие. А я знаю, я как раз прошёл всю дорогу от западной границы до Волги с армией, в армии, и знаю, насколько действительно она была панической, страшной, как быстро продвигались немцы. О чём тут говорить? И, тем не менее, Фадеев сел и переделал. Утяжелил, усложнил книгу, которой тогда, по общему мнению, мы дорожили. Сейчас её акции вообще значительно снизились, мы получили большую литературу о войне, правдивую, сильную. Но тогда нам это казалось чрезвычайно горьким. И когда стали возвращаться очень немногие из тех, кого он как бы благословил своей подписью на это страшное лагерное, ГУЛАГовское существование, когда они стали возвращаться, то его в равной степени вышибало из колеи и тогда, когда человек презрительно отворачивался, и в тех очень редких случаях, считанных, но они были, когда человек плевал на него, проклинал его вслух. И, может быть, ещё больше, потому что, ну, все непросто устроены, – в тех случаях, когда он в глазах у вернувшегося человека видел собачью преданность, желание побегать вокруг него, желание и сейчас заискивать перед ним, потому что он всё ещё, так сказать, в славе, в силе. Он всё ещё член ЦК, он всё ещё хозяин литературы. И, может быть, вот эти сломленные личности – не буду называть, мы их знаем, конечно, прекрасно, – это сломленные личности, писатели маленькие, уже понявшие в лагере, что нет у них истинной литературной судьбы и не будет никогда, – может быть, это ещё сильнее на него действовало. И когда всё это накопилось, и когда выяснилось из решений Съезда, что Сталин вовсе не святой и не гений, и не так велик, чтобы ради него стоило и собственную совесть, и собственные взгляды, и вкусы, убеждения, всё отдать, – вот он и расстался тогда с жизнью. Это искупительный выстрел. Я понимаю, что он искупителен нравственно, морально для Фадеева, он всё-таки свидетельство какой-то силы внутренней, какого-то достоинства человеческого. Но он не есть искупление для тех, кто эту чашу испил в полной мере и до конца.