Еврейский вопрос. Убийство Михоэлса

Ведь до войны мы знаем только некоторые эпизоды. Они не популярны были, о них не писали. И мы этого тогда не знали, мы узнали потом, после войны, много после войны. Ну, скажем, высылка с Дальнего Востока корейцев. Масса было таких частных, как бы, случаев. Но во время войны и после неё он... тут и калмыки полетели, чечены, ингуши, крымские татары. Но сложно было с еврейским народом. Потому что любой из названных мной народов как бы собран исторически на своей земле. Даже если ингуши не составляют ста процентов населения своей земли, то всё равно они-то собраны. 80–90 процентов лиц этой национальности собраны в одном месте. И это вопрос технический – подогнать машины, подогнать грузовики, подогнать вагоны и вывезти. Ну а как ты вывезешь большое количество, в то время больше, я думаю, пяти миллионов евреев, которые рассеянны по всей стране, которые уже живут не в гетто, как в царской России, которые в столицах, в любых городах, которые врачуют, играют на скрипках, занимаются физикой, учёные, играют в шахматы, становятся чемпионами мира? Что ты с ними сделаешь? Война началась – они на войне, они герои Советского Союза, причём в количестве, значительно превышающем пропорцию чисто, ну, что ли, национальную. Они... А это всё больше и больше критики, театральные критики. Вот то, что в 1949 году случилось и так ударило, скажем, по мне, когда статья была об одной антипатриотической группе театральных критиков. Кого не возьми – критики, евреи, самые яркие, талантливые театральные критики. Конечно, пришлось туда подбросить и армянина Бояджиева, и русского Малюгина – честных людей, которые также мало, также много заслужили хулы, как и любой из нас. Но всё это в Сталине клокотало и жило. Нужна была программа, которая позволила бы поставить этот вопрос так, чтобы, во-первых, этого захотел народ, а во-вторых, это было бы наружно, внешне, как бы спасением еврейского народа от ярости и гнева народа, который, может быть, непредсказуем. Лучше спаси, лучше убереги, лучше увести подальше. И вот, собственно, Михоэлс – мы тогда этого не понимали – это был первый удар, первый аккорд вот этой пьесы, трагической чёрной пьесы, которая игралась на протяжении нескольких лет. Во-первых, это был удар по театру. А для еврейской культуры, которая в стране сникала, потому что школ еврейских уже не было, не было желающих идти в еврейские школы, тем более институтов не было, литература начинала хереть, потому что не было национальной жизни. Для того чтобы поднялась высоко литература, она должна опираться на национальную жизнь, быть национальной, на своеобразие жизни этого народа. А он ассимилировался в огромной мере, если не считать стариков, верующих, так сказать, приверженных к старому. В основном ассимилировался. Это советские люди, которые меньше всего размышляли о том, евреи они, русские, украинцы. Так жила страна. Театр был аккумулятор национального искусства, национального духа, потому что спектакль, скажем, «Свадьба», и выходили смотреть и русские, и все жители Москвы, и все приезжие, и все евреи. Это всегда, и эта музыка, это пение – это всегда средоточие. А театров было много, и прекрасные театры – и в Киеве, и в Минске, и в Одессе – с прекрасными актёрами. Я не хочу затягивать время и называть их, это все мои друзья, которых я превосходно знал. И убийство Михоэлса закрывало газету, и очень скоро его ликвидировали, тем более что был арестован и второй гениальный актёр – Зускин, равный по величию Михоэлсу. И театры еврейские перестали существовать. Это всё было перекрыто. Но к комитету этому уже давно присматривались, потому что туда приезжали американцы, журналисты. В одном Нью-Йорке десятки, ну, не меньше десяти еврейских газет. Там можно было узнать о трудностях, сложностях, неустройстве жизни каких-то эвакуированных евреев, вернувшихся, не получивших жилья своего обратно. И всё это неосторожно расходилось. И тогда была придумана, рождённая внутри НКВД или КГБ, как мы сейчас говорим, идея: выселены из Крыма крымские татары – вот прекрасная земля для создания автономной или даже союзной еврейской республики. Эту идею подсказали заместителю Михоэлса по Антифашистскому еврейскому комитету Феферу там, на Лубянке, и началась вокруг этого борьба. Мы уже сейчас знаем, знаем по воспоминаниям, записанным Хрущёвским, о том, что и Молотов был в курсе дела. Более того, Молотов звонил Хрущёву дважды в Киев, потому что Хрущёв в это время был какой-то период секретарём, первым секретарём ЦК партии на Украине, – советовался по этому поводу. Деловой пошёл разговор, а Михоэлс не принимал этого. Он считал, что нельзя занимать чужую землю, что наступит такой момент, когда непременно вернут туда татар, – это земля их отцов и дедов, нельзя на чужом несчастье строить благополучие. Для Эренбурга вопрос решался иначе. Он, когда с ним советовался тот же Михоэлс, сказал: «Да что вам неймётся? Что вы лезете в гетто? Вас никто в гетто не ссылает, а вы лезете сами в гетто». И Михоэлса это мучило. Он добился встречи с Кагановичем и на протяжении нескольких минут разговора понял, что Каганович не слышит, не отвечает на его вопрос, то есть на прямые вопросы отвечает – совершенно заводит разговор о другом. Вот такая создалась вокруг этого Антифашистского еврейского комитета ситуация. И решено было, сейчас это уже совершенно ясно, потому что похоронили Михоэлса, не проводя никаких экспертиз элементарных, которые устанавливали бы характер орудия убийства, никто на месте в Минске не проводил розыска, следствия. Всё это было крайне-крайне странно и подозрительно. А дом семьи Михоэлса посетила племянница Кагановича, которой он просил передать им очень коротко: «Пусть никогда, ни при каких обстоятельствах ни о чём никого не спрашивают».