Сталин и искусство

Сталин и искусство. На эту тему горы статей, исследований, книг. А на мой взгляд, субъективный взгляд мой, такой темы не существует. То есть, если понимать культуру, а тем более искусство, в его сокровенности, его тончайших глубинах, его тайнах, в собственно эстетических категориях, ко всему этому Сталин совершенно не причастен. Не прикасался, не приближался, да это его в жизни, собственно, и не занимало. Значит, а в какую-то пору, в общем, самый сильный человек на Земле, по крайней мере, так его однажды характеризовал Черчилль. Сказал, что это... Не однажды, а когда Сталин умер. Что умер человек, обладавший реально самой большей властью на Земле. И вот эта власть, инерция этой власти, всё копившееся в ней, прежде всего злое, нетерпимое, властное, диктующее – вот это, да, это всё в нём сосредотачивалось и находило своё выражение в акциях, далеко не глупых, как некоторые пытаются представить, не опрометчивых. Всё это было выражением выдающегося, трезвого ума интригана. Дьявольского ума. И для многого, что составляет существенную сторону жизни народной и каждого из нас, каждого человека, эти проявления трезвого ума сталинского – нетерпимого, резкого, умеющего выжидать и наносить удар в подходящую минуту – они и в полной мере сказались на судьбах нашего искусства. Не только русского, искусства всей страны нашей. И конечно, сказались они в основном самым губительным образом. Устройство нашей жизни было таково, именно сталинское устройство жизни таково, что любит или не любит Сталин то или иное направление музыки, и не только Сталин, даже, скажем, какое-то время второй в идеологии нашей человек Жданов, играло решающую роль в судьбе и музыки, и создателей музыки, то есть композиторов. И поэтому могли сколько угодно умиляться тем, что Сталин привержен мелодической музыке, традиционной музыке, старым операм, хорошим операм, прекрасным классическим операм. Их, и балеты, и оперные произведения исполняет весь мир. Но я думаю, что нигде, ни в одной стране из этого не делали бы сенсации. И уж во всяком случае, было бы невозможно, чтобы жизнь Шостаковича или Прокофьева, великих композиторов 20-го века, зависела от того, что ухо сталинское, или ждановское, или молотовское не слышит этой музыки, не понимает. Что им представляется эта музыка – прекрасная музыка, доставляющая высокое наслаждение – она представляется им какофонией, сумбуром. Так и называлась статья, которая уничтожала, так сказать, этих композиторов, – «Сумбур вместо музыки». Как только начинала звучать нота необычная – надо вдуматься: всё, человечество читает заново, по-новому, и в этом смысл нашей жизни. Нет, это не похоже на вчерашнее, значит, плохо. И было это прекрасное искусство, и были прекрасные спектакли Художественного театра, и были ярчайшие фигуры театрального искусства, которым аплодировал весь театральный мир, в сущности. Всё это было, потому что задушить это, так сказать, единовременно, по команде, прекратить эту пульсацию живой крови невозможно. И это не в силах было сделать и Сталину. Но тем не менее, весь путь театра, развитие его, и литературы, и всего, что мы относим к этой области, – архитектура и живопись, потому что единственный признанный любимый художник Сталина – это жалкий копиист Кацман. Вот, видимо, идеал, вот кто собеседник его, все застолья и все портреты. В лучшем случае Бродский такого не сильного периода, не яркого, не академического даже. Естественно, искусство продолжало жить, и продолжало жить иногда, достигая в творчестве того же Шостаковича и Прокофьева огромных высот. Но это-то как раз и попадало под удары сталинской нетерпимости, сталинского обскурантизма. И на этот раз не политического обскурантизма, а эстетического обскурантизма. Неумение понять флюиды жизни, новации жизни, потребности жизни, желание во всё вмешаться приказом, указанием, тезисом, некой, так сказать, изречённой мудростью, которая на деле не была никакой мудростью. И совершенно естественно, что под удары эти попадали самые талантливые люди.