Папино воспитание. Образование – это главное

Ну, главное для него было образование, конечно. Ко мне тогда ходила, во-первых, учительница фортепиано из Гнесинской школы Татьяна Николаевна Зайцева. А на пять часов в день меня отдавали на Гоголевский бульвар к немке, прибалтийской, у которой всё происходило на немецком языке. Это не была гувернантка, скорее коллективная гувернантка. Три часа до обеда и два после – всё на немецком. Мы шалили, нас ругали, учили стихи, читали немецкие книжки, Раиса Максимовна Фишер. Я была способная девочка, около пяти лет научилась сначала читать по-русски, а потом по-немецки. В семь лет меня ставили на скамейку, и я декламировала стихи Гейне. Мы здоровались, делая книксен – маленькое приседание, это у меня до двенадцати лет было. При этом я потом стала октябрёнком, пионеркой с галстуком. Трудно поверить тем, кто за рубежом, что всё это могло сочетаться в нашей московской жизни. А это было так. Папа с мамой, у меня есть фотография мамы в коммунальной квартире: она в длинном бархатном платье, они идут в Большой театр на балет, потом спорят, кто лучше – Лепешинская или Плисецкая. У нас была целая коллекция программок. Когда я болела с высокой температурой, мне не разрешали читать, давали смотреть эти программки. С тех пор я фанат балета. Позже меня устроила гнесинская преподавательница на хореографический кружок при школе Гнесиных. Его вела Елена Маврикиевна Одаровская, прима до революции, балерина харьковского балета. Очень строго: 40 минут у станка, 40 минут танцы – менуэт, полонез, мазурка, вальс, полянка русская, восточные. Я занималась этим три года. Кстати, дома у нас была «Наша древняя столица» Кончаловской. Там я с детства учила наизусть стихи о красавице Ефимии, сватовстве царя Алексея Михайловича. При этом я была озорница и хулиганка. Папе очень не нравились кисейные барышни, которые падают в обморок. Для него женщина должна быть, как в русских селениях: коня на ходу остановит. Он приветствовал мои ободранные колени, пистолеты в кармане, драки с мальчишками, лазанья через заборы. Брюки тогда не носили, я помню подол платья, красненькое в белый горошек, из которого я тащила кремний, чтобы высекать огонь – меня ругали, а папа смеялся. Меня очень дразнили за рыжие волосы, хотя они были ярче, чем сейчас, и слегка поблёкли. Дворничихи, чёрный ход дома – там был настоящий детский мир: галошницы, лестницы, вся эта жизнь. Мама говорила: «Деточка, ты златовласка, смотри, все принцессы с золотыми волосами». А я упиралась: «Нет, не хочу». На Гоголевском бульваре меня никто не дразнил, но драться приходилось. Я любила строить шалаши, стрелять из лука, вырезать дудку, прятаться в кустах и наблюдать за мальчишками. Куклы я тоже любила, но лишь полюбоваться на красивые платья, играть с ними было уже неинтересно. Я совсем не была паинькой: меня из класса выгоняли за подсказки, шалости, что-то ещё.