Отношение моего отца к монархизму и идее империи

Когда началась перестройка, я помню, какое у него было предчувствие. С одной стороны он говорил: «Боже мой, неужели я дождусь, что улица моего родного Чернигова будет опять бульваром князя Мстислава, а не именем какого-то большевика», а с другой стороны: «Ой, ой, не туда». Я говорю: «Папа…» Мы тогда работали в Нью-Йорке, и это был его последний отпуск за год до кончины. Уже тогда Нина Андреева, вот это всё, перестройка… И у него были сомнения. Я наливаю ему чай на даче, поздно, полпервого. Он грустно уронил очки и сказал, клянусь: «Дурочка моя, посмотри на них, это те же, что в 17-м, государства не будет». Через год он скоропостижно умирает, не дожив до краха Советского Союза, который он очень переживал бы. Для него это был не крах Политбюро, а крах трёхсотлетней российской государственности, которая в последней форме была разделена большевиками по границам, по которым потом её разрезали. Он бы это очень переживал. Для него, как и для меня, коммунизм разочаровал. У нас дома не было антисоветчины, скорее лёгкая ирония над демагогией, над этим назиданием, что всем нужно жить под лозунгами. Но он страшно возмущался, когда использовали термин «царизм». Говорил: «Чтобы хоть доброе слово написать о деятельности наших государей, обязательно нужно оговорить, что это царизм, буржуазно-помещичий режим и прочее». Но он не был монархистом, вот как это. Я помню, всё время говорила, что хочу родиться в XIX веке, начитавшись классической литературы, тургеневских девушек и всех этих персонажей. И вдруг он шутит: «Ну да, воображаешь себя Наташей Ростовой на балу, а на конюшне поротой не хотела бы быть?» – «Нет, не хотела, конечно». И вот это всё сочеталось. Я была разочарована в коммунизме как инструменте развития страны. Эксперимент исчерпал себя. Но держава? О чём я сказала через три дня после Беловежи на огромной конференции в Академии Генштаба: «Разрушен не Советский Союз, а историческое Государство Российское! Где Кючук-Кайнарджийский мир, где Полтава, обретение Петра Великого? Потёмкин уже не Таврический, Румянцев не Задунайский, Суворов не Рымникский, Муравьёв не Карский? Мы должны за элитаризм заплатить тремястами годами русской истории? Не большевики создали эту страну, они только её расчертили». Фактически, я думаю, папа именно так и думал, но за два года до этого он скоропостижно ушёл. И очень часто я вспоминаю, и это тоже не пафос, как Остап: «Слышишь ли ты меня, батько?».