Жизнь моей мамы в годы Великой Отечественной войны

Смоленщина – это пограничье, которое всегда оказывалось на пути любых захватчиков. Уже в августе 1941 года немецкие мотоциклы шли по их земле. Мама сразу стала подпольщицей. Про их партизанский отряд даже написана небольшая брошюрка, где она упомянута под настоящим именем. Это, конечно, было страшно, хотя эсэсовцев у них не было, и тем не менее случалось много разных историй. Самое страшное для них было то, что в погребе своего дома они прятали еврейскую семью – мать и дочь. Немцы заходили, а мама была под подозрением каждый день с автоматом на перевес. В лучшем случае это был угон в Германию для трёх сестёр, в худшем – расстрел. У всех у них был понос, когда уходили немцы, забирали всё, что можно. Школу наши все отказались посещать – оккупанты предлагали продолжить обучение, но образование там было полностью подчинено интересам Германии, и никто учиться не хотел. Маму потом арестовали. Две младшие сестры успели убежать к партизанам через огороды, потому что их предупредили о приходе немцев. А маму и бабушку, бабушку Варю, которая жила с нами и умерла, когда мне было 16 лет, арестовали. Сначала маму, потом бабушку били палками от лопаты, так что вся грудь у неё была чёрная. «Где дочки?» – спрашивали, но разве мать скажет? Так мама с бабушкой попали в немецкую тюрьму, а потом в концлагерь. Был случай, когда не все немцы были жестокими – обычные рекруты. Их ночью разбудили, как обычно на расстрел, и повели во двор. Начались рыдания, у кого-то подкашивались ноги. Мама говорит, что не плакала, замерла, а бабушка рыдала: «Ты моя деточка, за что же ты должна погибнуть, когда я уже старая, не надо». Хотя старая была моложе меня на 25 лет. Молодой немец-охранник не мог это видеть – видно, сердце разрывалось. Мама была очень красивая. Несмотря на то, что они были не мытые, не причёсанные, с вшами, он подошёл и тихо сказал ей на ухо: «Nicht schießen, lager!» – «Не расстрел, в лагерь!» – и сунул ей яйцо. Кормили их очень плохо – в консервных банках были вскипячённые свекольные листья без соли. Они были исхудавшими, у одной женщины пропало молоко, и на глазах у всех умер её грудной ребёнок. Мама до старости, рассказывая это, дрожала голосом. По дороге их гнали на Великие Луки и Октябрь, босыми, в холод. Наши уже наступали, а немцы боялись останавливаться. Мама с бабушкой заметили, что колонна поредела – кто-то сбежал ночью. Когда смеркалось, они скатились в придорожный ров и спрятались. Их было несколько человек: мама, бабушка и ещё, по-моему, две женщины. По ним стреляли, но никто не пострадал, и колонну погнали дальше. Мама вернулась домой. Ей предлагали остаться преподавать, зная, что она учительница, но она вернулась туда, где её знали как героиню. И хорошо, что не осталась, потому что неизвестно, чем бы это закончилось в советское время, как бы ей пришлось доказывать свою невиновность.