Любовь к своему не значит ненависть к иному

Папино какое-то… Он всегда… Кто-то считал его русским националистом, но он был совсем другим. Он всегда говорил: «Любовь к своему не значит ненависть к чужому. Только тот, кто ценит и любит своё наследие, способен с почтением и уважением относиться к наследию других». Все его бесконечные ученики в Дагестане, в Узбекистане, которые носили его на руках, прекрасно видели его кредо, его мировоззрение. Для них он не был чужим. Они понимали, что это представитель той России, той имперской культуры, где есть место для всех: приходите, будьте с нами, как в дружине до христианского киевского князя, по словам Ключевского, был целый интернационал. Вот таким он был, и именно этому учил: бойтесь не тех, кто борется за сохранение наследия, а бойтесь тех, кто уничтожает – потому что они будут уничтожать ради всемирного. Стерильное государство никогда не возникло бы. Все, кто вступал в Российское царство, знали: они присоединяются к православному русскому царству. Представьте себе для мусульман, скажем, в Казани – безнациональных, безрелигиозных – это казалось странным. Но они знали, что им будет достойное место. По статистике дворянского собрания 1914 года, только 45% считались русскими – включая белорусское и малороссийское население. Остальные – татарские мурзы, грузинские и армянские дворяне, прибалтийские бароны и так далее. Абсолютный господствующий класс был привлечён из всех регионов. А у Куприна в «Поединке» есть сцена присяги полка: сначала православный священник, потом ксёндз для католиков, штабс-капитан Диц – для лютеран, мула и черемис-мариец – язычники, все клянутся. Где вы найдёте в армии или в демократических странах такое уважение ко всем составляющим империи? Нигде. Папа никогда не был монархистом. Он говорил: «Такое государство профукать» и презирал элиту 17-го года, считая её более виноватой, чем левых. Правда, он их тоже критиковал. Я поняла из его рассказов, что есть огромная разница между первыми пламенными большевиками, которые обсуждали теорию в женевских кафе и для которых Россия была лишь «вязкой хвороста», и поколением тех, кто вступал в партии на фронтах Сталинграда и Курской дуги. Это совершенно разные люди. Поэтому не надо думать, что советский период был однозначным. Это было поколение созидателей, которое в рамках марксистской идеологии привнесло своё. Но у нас сложился тезис, что советский период – вершина русской истории. Ленин и Троцкий, конечно, перевернулись бы в гробу. Эта история была от лукавого, её пытались затоптать, облить грязью. Я помню, как он переживал, когда мы слушали «Голос Америки» на старом «Philips» на даче, где говорили, что русское всё умирает. У него слеза пошла. Он радовался любому проявлению традиций и переживал за всё такое. Несмотря на то, что он реабилитировал брата и сам перестал быть «братом врага народа» в хрущёвские времена, считали его безмозглым дураком, который ничего не понимает в мировой политике. Он боялся Сталина, и когда Хрущёва снимали, опасался возвращения репрессий, но всё равно считал Хрущёва более мудрым. Он ни в коем случае не был сталинистом, наоборот. Для него тот период был тяжёлым. И вот, как я рассказываю, это было очень своеобразное переплетение самого противоречивого и разного.