Требовательный Борис Покровский

А Борис Александрович Покровский – это, конечно, уникальный режиссёр, уникальный. Одно его слово, оно заставляло тебя совершенно перевернуть твоё нутро, иногда вот настолько. Потом он был такой большой знаток вообще, знаток музыки, знаток литературы, всего. Он просто кладезь какой-то был. Это была, конечно, такая личность, вот я даже не знаю, с кем сейчас сравнить его. Мне с ним хорошо работалось. Он, конечно, очень был такой жёсткий и требовательный, но, наверное… Ну, он такой талантливый, что ему можно было всё простить, всё абсолютно. Вы знаете, он, я даже не знаю, если хорошо – он оставлял. Если ему не нравилось – он подсказывал. Но бывали моменты такие вот, я, например, когда пела «Гориславу», я, значит, там что-то такое… В начале Нина Фомина, такая была у нас певица сопрано, и я. И мы, значит, пели «Гориславу». И, значит, она прошла там кусок какой-то, он говорит: «Нина, иди теперь ты». И я пошла, значит, стала, потом я где-то ошиблась. Он: «Что ты сидишь?! – он мог же кричать. – Что ты сидишь, ворон тут считаешь? И что делаешь?». Ну и, конечно, это самое, я забыла, я, по-моему, что-то ответила, хотя никогда в жизни никому не могла ничего ответить. А тут я вдруг говорю: «Борис Александрович, Вы знаете, пока я сама не пройду, пока я сама это не усвою, я могу и ошибиться», и там всё такое прочее. Он так посмотрел удивлённо на меня. Больше он никогда не позволял мне… Хотя я была очень скромная, я никогда не позволяла себе каких-то лишних… Ну, мама так воспитала. Мама воспитала, потому что папа ушёл очень рано, мне было 6 месяцев, и мама воспитала нас. Ну и, в общем, вот так вот. А так вообще он мог довести до слёз. Он доводил до слёз. Мы были на гастролях в Италии, и я там пела несколько партий. Пела, значит, Ярославну. Кстати, Ярославну я пела первый раз в жизни на сцене Ла Скала. Первый раз в жизни. Я её ни разу не спела в театре, ни разу. Музыкально прошла, а сценически даже не всё. И я пела её там. Значит, вот Ярославна, потом, значит, «Семён Котко» мы возили, потом, где я Любку пела. И я такие получила там рецензии потрясающие. Потом, что ещё я пела, господи, забыла уже… Только четыре партии я пела. Потом мне нужно было ехать на конкурс. И Борис Александрович меня вызывает за столик после того, как мы покушали. Он говорит: «Нина, ты видишь, как ты хорошо здесь проходишь? Не езди на конкурс». А меня же министерство… И такой репертуар сложный, всё на бразильском языке, ведь вся эта музыка нам не понятна. Я говорю: «Борис Александрович, как я могу?» – «А вдруг ты там шлёпнешься», – он мне говорит. Я говорю: «Борис Александрович, ну почему, если я здесь не шлёпнулась, почему я должна там шлёпнуться?». Нашла в себе смелость такое сказать, а в общем-то, я была несмелая в этом отношении. Ну, он говорит: «Ну ладно». И я уехала. Конечно, он гордился потом, конечно, поздравлял и, в общем, всякие слова говорил. В общем, да, конечно, он ко мне очень хорошо относился. Он приходил даже на спектакли, где не он режиссёром был. Он приходил на другие ко мне на репетиции, чтобы мне что-то подсказать, чтобы мне помочь там, в общем, вот так вот. У меня с ним были хорошие отношения очень. Я нет, я не считала себя любимчиком. Он ко мне просто очень хорошо относился, я не любимчиком была. У него были любимчики, он с Галиной Павловной всё время… Вот «Игрока» и Галина Павловна, и я, мы, значит, пели, он нам дал. Ну, он давал, конечно, эти спектакли. Но я, вы знаете, я была, ну, такая, очень скромная. Сейчас я лучше стала.