Как я оказался в журнале «Огонёк»

В «Огоньке» вот я и оказался, говорю, таким образом. Я работал в этой газете, а Копосов уже вовсю там печатался. А Копосов в своё время уже работал в «Огоньке». У него были уже колоссальные совершенно вещи сделаны. Например, Фридлянд его направил на съёмку номера по Армении, а это как минимум надо было снять две обложки и четыре цветные вкладки. Копосов – что, ему было тогда 20 лет. Вот он рискнул, послал. Копосов великолепно всё это дело снял, и он уже в «Огоньке» был совершенно, как говорится, на своих законных правах – сильного такого фоторепортёра, который способен был ездить на самые отдалённые точки Севера и там торчать сколько угодно. Или в ту же самую Эвенкию, где он получил за снимок из Эвенкии гран-при World Press Photo – это, кстати, единственное гран-при, которое было завоёвано русскими, а до этого – советскими фотографами. Вот. Дальше мы ни разу не поднимались до гран-при. Тогда я решил, что мне надо что-то такое делать, какие-то телодвижения в сторону журнала. Я уволился из газеты и переехал, ну, совершенно неофициально, без всякой прописки, без ничего, не Боже ты мой, и пристроился в «Литературной газете». В «Литературной газете» тогда работал Михаил Трахман, ну, там не работал – он там просто чистился. А он больше торчал в странах народной демократии, там снимал, там, как говорится, зарабатывал свой хлеб. А когда приезжал сюда, то он, прошедший войну и знавший всех репортёров бывших, тогда ставших крупными писателями, ну, таких, как Симонов, Твардовский, – а он там с ними хлебал из одного котелка и ночевали они там в одном и том же сарае где-то. А «Литературке» нужен был какой-то отзыв и отклик на эти события. Конечно, если бы кто-нибудь из сотрудников «Литературки» позвонил, то Симонов мог бы его отшить, сказав: «Мне некогда, нечего». А тут произошло то, что, ну, он позвонил Симонову, и Симонов: «Ну, ладно, сколько там?» – «Ну, полстранички, страничку». – «Приезжай». Или: «Присылай там кого-нибудь». Я нацелился на «Литературку» внештатным, конечно. Всё это... Жил в каком-то там полусарае в Москве, который сдавал предприимчивый хозяин. Хозяин. Он сделал под сарай приличное жильё. Там была и печка, там был и водопровод, а сверху, на крыше, были устроены огуречные грядки. Вот в таких условиях мы жили в Измайловском парке – я и Копосов. И под самым носом у Мильтона мы ныряли в кусты, в потайную дверку, и забирались к себе. И так вот жили мы несколько лет. Вот. А тогда ещё проводились четверги советского фото, где фоторепортёры могли показывать, что они хотят показать, что у них есть. Показать. А именно те фоторепортёры, на которых пальцем указали или как-то кто-то ими заинтересовался. И вот тогда, значит, на одном из фоточетвергов присутствовал Фридлянд, а Фридлянд был заведующим фотоотделом в «Огоньке». И тоже очень привечал Копосова, и благодаря ему, значит, Копосов быстро вошёл в «Огонёк». А потом уже, а потом уже вот он как-то заинтересовался и мной, увидев там мои снимки и всё прочее. Заинтересовался, а потом предложил: «А не хотел бы я чего-нибудь снять для него?» Я говорю: «Ну, я с удовольствием». – «Ну, найди тему да сними». Я нашёл тему, тема эта была – биологический институт один, Энгельгардт. Вот. И у меня в январе 93-го года вышла вкладка четырёхполосная. Но для постороннего человека, для новичка – это было совершенно, конечно, ошеломительно, что его напечатали и всё. Естественно, что все мои будущие коллеги как-то к этому отнеслись, ну: «Нам самим-то приходится ждать по несколько месяцев, пока вкладка выйдет. А тут какие-то чужаки приносят такую тему». – «Ну, он сам тему нашёл». – «Ну, неважно всё равно». Вот. И я, значит, заинтересовал Фридлянда. Я ещё несколько тем, уже небольших, поснимал для «Огонька» – на цвет и на чёрное. А у нас светлое и чёрное тогда в «Огоньке» разделялось. Были цветные вкладки. И уже буквально через полгода меня взяли в штат. Это было в 63-м году. Они не взяли тогда в штат более печатающегося и более, ну, что ли перспективного Лёву Бородулина. Он был старше на 15 лет, он с 23-го года, а мы с Копосовым – с 38-го. Вот. Лёва Бородулин остался вне штата. Но это, я думаю, для «Огонька» был даже в какой-то степени выигрышный ход, потому что мы были те ребята, которые рвались в те точки, куда, в общем, как говорится, Макар телят не гонял. Мы рвались и в северные точки, особенно Копосов, и в те точки, где вообще, как говорится, и сортир-то был на улице. Приходилось, в общем, как-то изворачиваться. Вот. А все остальные фоторепортёры «Огонька» уже были, как говорится, в том самом возрасте, когда отнимать пятую точку от стула – только так, на короткую пробежку. А куда там, к чертям собачьим, морозиться – это было, как говорится, не их стиль уже. И поэтому мы пришлись очень кстати. Мы были там, куда было палкой не загнать остальных. Они ездили по более обжитым местам, у многих уже были сделаны какие-то области, где их знали, привечали и всё прочее. Ну а мы, как говорится, как слепые кутята туда рвались и всё прочее. Так что для «Огонька» это был, в общем-то, определённый новый резерв. Первая съёмка в «Огоньке» – я снимал сильного мира сего. Это был академик Энгельгардт, биолог. Я сделал его портрет. Хороший портрет, он и до сих пор хороший.