Принципиальный Николай Михайлович Амосов

Как-то так случилось, что я больше снимал академиков всяких. Ну, среди академиков были те, которые были и по моему выбору. Я, например, снимал Амосова очень много. Но Амосов был не только академиком Медицинской академии наук, но и писателем. А особенно интересно всегда снимать того, о ком хоть чуть-чуть знаешь, кто хоть немного о себе рассказал. И тогда у тебя появляется азарт, чтобы рассказать о нём: а такой ли он, каким представился в этом тексте? А в чём его особенности, в чём ещё что-то? Ну, я приехал в Киев поснимать Амосова, он там работал. И вот первая встреча с Амосовым – он после операции, возбуждённый такой, выходит, маленький, сухонький совершенно. Я там что-то мычу, что я вот из журнала «Огонёк», вот приехал снять о вас очерк. Он так посмотрел: «И напрасно. И “Огонёк” ваш говённый». Так, вообще добиваете этого цыплёнка. Ну, дальше – больше. Потом мы с ним, я говорю, уже, как говорится, сошлись на всю жизнь. Вот даже на этом диване у меня спал, будучи в Москве. Один раз он с племянником приезжал, а мои все где-то на даче были или в очередной дороге. Я не помню. Вот, дальше вот такие дела. Я увидел человека очень, как говорится, принципиального. Он не мог соврать ни в чём. Никогда не врал, всегда говорил правду, в отличие, допустим, от того же Никулина, с которым мы тоже были какое-то время. Никулин мог пошутить, мог разыграть. Нет, Амосов был в этом отношении совершенно непримирим и говорил только то, что есть. Когда я с ним познакомился, я говорю: «Что толкает к человеку?» Прежде всего то, что ты о нём уже что-то узнал. А узнать ещё можно из его книг, которые он написал. И мне захотелось сравнить – каков он там, каков он здесь. Ну, а дальше пошло-поехало. Ну и вот так завязалась уже дружба до самого конца его дней, где-то до 2002 года. Он последний раз был в Москве в 2000 году – тогда он жил у меня. Вот. Чем он интересен? Ну, достаточно того, что, казалось бы, это общее – он лауреат Ленинской премии. Он получил её за торакальную хирургию. И уже тогда был лауреатом Ленинской премии, академиком и всё такое, но он был ещё и инженером. Он строил первую у нас барокамеру. Что такое барокамера? Это бочка, где под давлением находится кислород. В ней проводятся операции для тех пациентов, которые не выдержат их в обычной среде – у них сердце не вытянет. А тут сердце вытягивает вполне, поскольку повышенная концентрация кислорода, и всё. Правда, там тоже случилось несчастье – барокамера как-то однажды, в общем-то, вспыхнула, загорелась. Всё это было страшно. Он очень увлекался кибернетикой и считался у нас одним из сильных кибернетиков. Для него это было увлечение кибернетикой, ну, таком, на очень высоком уровне. С ним считались и за рубежом. Он пытался осмыслить, в том числе, биологию человека с помощью энергетики. Ну, что такое биология? Насколько, допустим, человек воспитуем? Человек воспитуем? Да. Но только наполовину. Наполовину можно переделать его сознание, а наполовину будут действовать его инстинкты. И эти инстинкты никогда нельзя до конца погасить и заставить, допустим, одним сознанием. Он пытался моделировать – тьфу, тьфу, тьфу, на ночь – идеологию. А уж идеология – это была такая священная корова в те годы, советская идеология. Ну что вы? Если кто пытался посягнуть на какое-нибудь там исправление запятой в предложении Карла Маркса или Владимира Ильича, то он уже был не очень хороший человек, редиска. Вот эти нестандартные люди – они же ужасно к себе привлекают. И, кроме того, вот я говорю, что кроме Амосова и Никулина – Никулина я тоже очень обожал и всё прочее – потому что эти оба человека прошли войну. Никулин протрубил семь лет – с 39-го года по 46-й, был на Финской войне, Отечественной – артиллеристом, но, слава богу, уцелел. А Амосов за время войны сделал 40 тысяч операций. А если учесть, что всего война длилась 1418 дней, то там где-то получается по 30 операций в день. Что такое 30 операций? Это не нынешние какие-то операции были. Отрезать раненую ногу – операция. Отсобачить там руку – операция. Что-то наскоро зашить, засыпав какими-нибудь там, я не знаю, антибиотиками – тогда их ещё толком не было – это тоже операция. То есть внешне – это работа мясника. А операция сколько длится? Я сам был оперирован в своё время. Мне дали наркоз и разбудили. Я говорю: «А что, всё отменяется?» – «Уже всё сделали». – «А как? А как долго вы делали?» – «Шесть часов, – говорит, – прошло». – «Да? Интересно», – я говорю. И тогда, значит, я подумал, а потом я Амосову говорю: «Хорошо, вот как дали тебе наркоз – помереть. Ты в полном неведении. Жив ты, не жив? Ушёл – никаких переживаний, ничего». А он одно говорил: «Так хорошо бы, конечно, да кто же это допустит?» Вот такой был Амосов, замечательный человек. Когда я был у Амосова, я у него прочёл вторую часть книжки – продолжение, по сути, «Записок из будущего». В первой части там некий профессор Прохоров погружается в анабиоз, то есть его замораживают – у него рак, лейкемия. А его выведут из этого анабиоза, когда научатся лейкемию лечить. Когда научатся – это было во второй части. Ну, мне удалось напечатать разворот этого текста, там где-то страниц 12 вмещалось. И больше это уже никогда не было опубликовано. Потому что должны были в АПН опубликовать, но почему-то не опубликовали, не знаю, видимо, что-то чему-то не соответствовало. А потом уже, когда я говорю: «Николай Михайлович, ну сейчас-то можно всё опубликовать?» А он говорит: «А какой прок-то? Время-то ушло. Сейчас уже всё это неинтересно».