Мои человеческие впечатления о Фёдоре Васильевиче Лопухове

Лопухов очень живой был человек – он реагировал, интересовался всем, что происходит в театре, меня расспрашивал: а кто там, а кто там, особенно начинающими девочками, ну, а кто самый интересный сейчас. Я ему называю дежурный, так считалось это, – Макарова, Комлева. «Ну, – говорит, – а это уже старухи, им 21 год. За 20 – он говорит – это старухи. Нет, а это понятно так всё, да, они лидеры. Нет, а помоложе, а помоложе?» И он сидел – он же жил, у него квартира была на Зодчего Росси, там, где училище, во дворе, и обход туда, в репетиционный зал, там театр занимался. И вот он сидел на скамеечке и провожал взглядом этих девочек, которые шли в халатиках своих в душ после занятий, оценивает всех. А он был великим ценителем женской красоты, великим ценителем. И это как-то придавало ему особую прелесть – даже в возрасте, знаете, такой неугасающий, вечный интерес к женщине. Лопухов, кстати, предсказал мне мою судьбу. Да. У меня было всё замечательно в начале моей критической карьеры. Я поступал в аспирантуру к самому лучшему специалисту – Красовской, экстра-класса. И вдруг Фёдор Васильевич мне говорит: «А вы знаете, у вас будет очень трудная судьба как критика». Я говорю: «Почему? У меня всё так благополучно». – «Нет-нет, попомните моё слово, вы так не похожи на них на всех, что они вам состояться не дадут». И это оказалось правдой. Представляете, потом эта среда меня встретила очень враждебно – как человека, претендующего на те позиции, которые они уже занимали. Лопухов очень мудрый был человек, конечно, очень мудрый. Он настолько мне доверял, когда мы начали, что у него книжка была на выходе уже – хореографической откровенности, и он хотел, чтобы я её редактировал. Представляете? Доверить! И, к счастью, Слонимский Юрий Иосифович, опытный, он его отговорил: «Фёдор Васильевич, он же сам начинающий автор, какой он будет вам редактор?» А ему так хотелось, чтобы я был редактор – и отдали другому человеку. Ну, вот мера доверия была такая, представляете? Да, он что-то во мне чувствовал, и мне кажется, что я всё-таки прочитал его «Танцсимфонию». То, что не смогли прочитать в своё время. Это спектакль у Лопухова был поставлен о восхождении человечества к духовным мыслям. Это такая вечная, очень сложная тема, и она балету очень близка, очень близка. Она всё время возникала и в начале двадцатого века – в «Петрушке» у Фокина была та же самая тема: сохранится духовное начало, или вот эти остатки последние, которые в кукле только сохранились, они навсегда уйдут? Вот этот вечный такой вопрос. И Лопухов это сделал очень интересно в «Танцсимфонии». Вот, к счастью, осталась эта запись его. Когда он уже умирал и стал лежачим больным, я позвонил спросить о его здоровье. Жена говорит: «Вы знаете, он не встаёт». – «Ой, ну передайте там все пожелания». – «Нет-нет, – говорит, – я знаю, как он к вам относится, он подойдёт». Он встал, подошёл, мы перекинулись и так попрощались. Представляете, он в таком состоянии... Он ко мне необыкновенно хорошо относился. Мне казалось, что он чувствовал во мне ну вот этот азарт, такую оголтелость, знаете, увлечённого человека, которым он сам был охвачен в начале 20-х годов.