Выставка в манеже

Вот те процессы демократизации, которые шли в обществе, они, конечно, шли и среди творческой интеллигенции. Появилась «Оттепель» Ильи Эренбурга. Как угодно можно относиться к этой книге, ну, повести, так, можно там одобрить, можно не одобрить, но эта повесть отражала уже вот те новые процессы, которые начались в стране. Потом Пастернак «Доктор Живаго». Потом, значит, там, Солженицын там появился. Потом появилось новое поколение писателей, поэтов – Евтушенко, Вознесенский, там, Рождественский там, вот, и другие. Их критиковали. Вот. Мне кажется, что те люди, которые в Центральном Комитете Партии должны были заниматься искусством, должны были помогать развитию искусства, они начали побаиваться вот этих процессов, побаиваться, как бы эти процессы не ушли из-под контроля. Это раз. И второе, всё-таки руководили тогда искусством, я не скажу, не хочу сказать, что это были плохие люди, нет, это хорошие были, тот же Ильичёв Леонид Фёдорович, это был умный человек, разбирался в этих вопросах, вот, и вокруг его эти люди, тот же Поликарпов, но, это были люди, которые были воспитаны в другом духе, они, как видно, вот эти демократические процессы, которые шли в искусстве, они опередили, значит, их мышление, вызвали тревогу, и вот эту тревогу они постарались передать Никите Сергеевичу Хрущёву, и подставили его. И вот теперь о «Манеже», о посещении «Манежа», о встречах с интеллигенцией, иногда задаётся такой вопрос: как это, случайно, не случайно было? Мне тоже казалось, что это случайно. Потому что в «Манеже» была открыта выставка «30 лет МОСХ – Московского отделения Союза художников». Я специально подъезжал перед открытием, смотрел, мне очень понравилась выставка. Там было много нового, того, что не выставлялось, они показали историю Московского Союза художников, там и Фальк появился новый, там и кое-что ещё появилось. Никита Сергеевич приехал на выставку, посмотрел, походил по выставке, кое-что ему понравилось, вот, из реалистического искусства, ну, хорошие вещи там были. А потом, значит, его приглашают подняться на второй этаж, Ильичёв, там ещё кто-то, Поликарпов, по-моему, я их спрашиваю так потихонечку, говорю: «А что, на втором?» Махнулись, поднимаемся на второй этаж, и там вот уже и началось. Там собрали, за одну ночь собрали работы такого модернистского авангардистского плана, там несколько школ было, молодых таких вот художников, скульпторов, вот здесь он разошёлся, вот, он очень-очень ругался, даже, знаете, я бы не хотел сегодня и повторять, потому что об этом много уже писали, это известно, вот. Но в конце посещения вот этого второго, да, он сказал так примерно: «Я вот как вам, как председатель Совета министров, вам заявляю, никаких картин мы у вас покупать не будем». Ну, кто-то из них говорит: «А мы и не просим, чтобы вы их покупали». Ну, в общем, так он накалился. Потом он подошёл к макету, который выставил Эрнст Неизвестный, вот, и Эрнст ему говорит: «Никита Сергеевич, я прошёл всю войну, я капитан, артиллерист, на войне погибло очень много моих товарищей, я видел, что, я знаю, что такое война, и вот у меня есть такое желание увековечить подвиг этих людей. Вот макет, макет памятника, который мне хотелось бы где-нибудь воздвигнуть в память о моих товарищах, о тех тысячах-тысячах миллионах других людей, наших солдат, офицеров, которые остались там, я вот так себе представляю этот памятник, я вижу вот по-своему, может быть, может быть, не так, как вы это видите, но я художник, я скульптор, я искренне вот хочу, как-то выразить свои чувства, и я надеюсь, что это не только мои чувства, что вот если это будет где-то выполнено, может быть, и вы это одобрите». И вы знаете, Хрущёв как-то успокоился, как-то успокоился. А потом пошли вот эти вот совещания, которые, я считаю, прошли безобразно, авторитета Никите Сергеевичу не добавили, в вопросах искусства он не очень разбирался, впрочем, как и все мы, мы больше занимались разными там хозяйственными вопросами, строительством и так далее. И поэтому можем считать, что всё так было хорошо. Но мне кажется, что всё это было неслучайно, было неслучайно. А по сути дела, он ведь поссорился тогда с интеллигенцией, крупно поссорился. Я поехал к Петру Леонидовичу Капице в институт, потому что мне рассказали, что Пётр Леонидович пригласил вот этих модернистов и у себя в этом институте развесил их картины в пик Хрущёва. Я приехал, говорю: «Пётр Леонидович, ну что вам мало того, что вас Сталин там, значит, зажимал всячески, теперь вот вы, значит, с Хрущёвым тут». Долго мы с ним беседовали, это была такая первая, но, к моему счастью, не последняя встреча, а именно первая, потом мы с ним дружили до самой смерти, долго обсуждали эти вопросы, я говорю: «Да я понимаю, я понимаю вас, мне и самому многое не нравится, но надо ли вам, учёному физику, вот это противостояние с руководителем страны, партии нашей? Что это может дорого стоить и вам, и науке?» Но потом он говорит: «Ну, хорошо, вот видите вот этот рисунок», показывает мне, на стеночке, так стол стоит около стеночки на противоположной: «Дон Кихот и Санчо Панса», рисунок тушью. Я говорю: «Ну, трудно сказать отсюда издалека, не знаю, кто художник, – говорю, – но, – говорю, – я чувствую, что это написано, конечно, очень крупным художником». Он: «_Ха-ха-ха, так это ж Пикассо мне подарил». Вот. И вот это неприятие этой критики со стороны Никиты Сергеевича оно передалось и в другие свои интеллигенции.