Хрущёв в Москве. Послевоенные годы

Я хотел бы сказать о Хрущёве, когда он работал в Москве, как с ним было работать, как он относился к развитию Москвы. Ну, во-первых, когда Хрущёв прибыл в Москву, то сразу как-то москвичи это почувствовали. Пошла совсем другая жизнь в Москве – активная, живая. Он был человек очень подвижный, энергичный, везде ездил, выступал, причём остроумный был человек, затем практические вопросы стал ставить для москвичей, такие, по-моему, очень актуальные, в частности, с его лёгкой руки мы начали активно заниматься жилищным строительством, сборным железобетонным, вышли на миллионные уже, значит, объёмы строительства жилищного, а до него это самое большее – Москва где-то 250 000 квадратных метров строила жилья. Вот. Очень большое уделял внимание торговле, вот, газификации Москвы, строительству, строительству ТЭЦ. Ведь в Москве были десятки тысяч маленьких котельных, которые топились дровами, углём, засоряли город. Всё это было. От этого никуда не уйдёшь. Но опять вот это НО. Да, действительно, массовое строительство в Москве началось. Да, действительно, это было необходимо сделать. Но в это же время были допущены серьёзные недостатки, в частности, вот я думаю, что крайности вот эти с архитектурой привели к тому, что вот эти новые районы, они в архитектурном плане, конечно, были очень убогими, тогда он очень сильно ударил по излишествам в архитектуре, я понимаю, что он хотел, чтоб вот эти деньги, которыми страна располагала, пустить на жильё, а не на украшения, но где-то всё-таки что-то разумное должно было сохраниться, то есть нельзя было полностью прикрывать эту архитектуру. Даже вот возьмите на улице Горького, вот, после войны были вот эти дома построены, может быть, там были излишества, вот, скажем, дом стоит на площади Пушкина, он где-то до 4-го, наверное, этажа облицован гранитом таким материковым. А вот возьмите гостиницу, которая рядом с «Националем», «Интурист» – она же ведь, ну, никак не укладывается здесь. То есть пострадала здорово архитектура. Если сборный железобетон, то долой кирпич. Мы, мы хитро тогда поступили, мы сохранили кирпичные заводы, мы их многие поставили на реконструкцию, и к тому времени, когда Хрущёва освободили, у нас заводы уже были готовы выпускать высококачественный кирпич. А в других областях всё это было уничтожено. Даже вот паркет, скажем, мы не имели права стелить. Вот. Станки Козлова стали внедрять в сборном железобетоне, специалисты говорили, что они не годятся, что Козлов – хороший изобретатель, но он инженер-механик, он не строитель, что это не прочный железобетон. А Никита Сергеевич: «Давай стан Козлова». Вот. Навязывал свои идеи специалистам. Причём иногда в мелочи вмешивался. Скажем, дорогу мы прокладываем в Кунцево, звонит мне: «Что кладёте? Какой бортовой? Да что вы там делаете?» Я говорю: «Дорогу прокладываем по проекту». «А бортовой камень какой кладёте?» Я говорю: «Гранит кладём». «Зачем гранит? Вы что, вы расточители!» Ничего не стал слушать. На следующий день распоряжение: «Только бортовой камень бетонный». Такие вещи были. Или вот по эстакадам. Вдруг ему показалось, что надо в Москве строить эстакады – и транспортные, и пешеходные. И он был сторонником того, чтобы такую эстакаду построить от площади Дзержинского до Большого Каменного моста. Надо было провести её мимо гостиницы «Москва» и Дома Совета Министров, надо было её вывести там, где манеж. Манеж надо было сносить. На неё никак не въехать, ни заехать – вот на эту эстакаду. Ну, вот стройте и всё тут. У меня здесь где-то фотографии есть, как мы ему доказывали. Но мы ему доказали, что не надо строить эстакаду. В том числе вот и Посохин, главный архитектор, Промыслов. Я был последним, кто им докладывал. Потом он понял, что мы не пойдём на это дело, сказал: «Ну, хорошо, всё равно полезно, я вас заставил думать». Но потом он долго вспоминал, что мы противники эстакады. Вот, Никита Сергеевич уделял большое внимание городу, часто бывал в Москве, осматривал новые жилые районы, новые сооружения, интересовался теми идеями, которые были у архитекторов по развитию столицы. Осматривал эти пешеходные переходы, затем интересовался той техникой, которая в Москве создавалась для уборки города, строительства и так далее. У меня есть фотографии, которые, наверное, было бы интересно посмотреть. В частности, вот здесь есть фотографии, где мы стоим на перекрёстке будущего Калининского проспекта и Бульварного кольца. Очень забавный эпизод был. Я был сторонником того, что надо сделать тоннель как продолжение Бульварного кольца. А другие говорили, что надо – как продолжение Калининского проспекта. И Никита Сергеевич поддержал вторую линию. А потом через несколько дней он мне звонит: «Слушайте, а почему вы за то, чтобы строить тоннель как продолжение Калининского проспекта? Он же выйдет почти к самому Кремлю!» Я говорю: «Да, Никита Сергеевич, я как раз не за эту линию». – «Ну, значит, плохо отстаивали». То же самое и с подземными переходами. «Почему вы под землю лезете? Надо поверху их пускать». Мы ему доказываем: «Никита Сергеевич, нельзя. Если под землю, у нас ступенек меньше, во-первых. Во-вторых, в наших условиях их надо обязательно накрывать, потому что у нас зимы ветреные, холодные. Затем и ступенек очень много». Ну вот вы представьте, как на железной дороге – эти эстакады. Вот такие вот вопросы. Но, конечно, с ним легко было решать крупные вопросы, особенно до 22-го съезда партии. Никто никогда в дела Москвы при нём не вмешивался. Мы решали все вопросы только с ним. Если он сказал «да», значит, можно было твёрдо считать.