Две выставки

Была персональная выставка Павла Дмитриевича Корина, народного художника, вы, наверное, его знаете, блестящий художник, чудесный человек, патриот, была его выставка в Академии художеств, приехала тогда Екатерина Алексеевна Фурцева и говорит: «Убрать всех попов, всех дьяконов, всех монахов». А он написал эскизы в своё время для огромного полотна, которое он задумал, он мне рассказывал: «Я, – говорит, – долго не мог название придумать, что это за полотно будет. Я, – говорит, – хотел назвать его «Реквием», а потом был, – говорит, – у меня Горький, посмотрел, ему все эти эскизы очень понравились, и он говорит: «Давайте мы его назовём это «Русь Уходящая»». Горький рассказал Сталину об этом художнике. И тогда Сталин как раз подсказал, чтобы Павлу Дмитриевичу Корину дали целый особняк в Москве на Кропоткинской. Но потом у него была тяжёлая судьба, дело не в этом. Так вот, Фурцева говорит: «Убрать всех этих попов и монахов». Я очень хорошо отношусь к Фурцевой. Она очень много сделала для Москвы, для развития Москвы. Это была умная женщина, хороший организатор, волевой человек. Она руководила и Московским Активом очень уверенно. Но то, что ей было очень хорошо, когда она была секретарём, первым секретарём Москвы, то, видимо, отрицательно сказалось, когда она стала работать с творческой интеллигенцией. Командование тут, знаете, никак, видимо, не годилось. Я поехал туда, Фурцева ещё была там. И вот, мы с ней как-то хорошо так поговорили, а потом я говорю: «Знаете, Екатерина Алексеевна, ну, Академии художеств она напрямую не подчиняется Министерству культуры, это общественная организация, – это раз. Второе, эскизы, о которых вы говорите, это блестящая работа художника, им ещё в своё время Горький дал очень высокую оценку, почему их надо убирать? И третье, это проходит в Москве, и вот я вам от имени Московского Городского Комитета Партии говорю, что мы берём на себя эту ответственность». Так выставка прошла у нас в Москве, а потом с блестящим успехом она прошла в Нью-Йорке. С Павлом Дмитриевичем Кориным мы до самой его смерти остались хорошими друзьями. Через некоторое время персональная выставка Конёнкова Сергея Тимофеевича. Там другой эпизод. Конёнков, значит, выставил бюст Хрущёва. Бюст Хрущёва, выполненный в белом мраморе, в светлом таком. Блестящий бюст, понимаете, он ухватил Хрущёва, вот как живого, и, а у Хрущёва была такая типичная очень поза, которая немножко уродовала его, ну, это была его типичная поза, так, как у каждого из нас есть. Значит, Фурцева посмотрела. «Убрать. Убрать этот бюст», – всё, тут, значит, так, безо всяких объяснений. А деду было уже 90 лет. «Не уберу, выставку не буду открывать». Фурцева разругалась, уехала, опять мне рассказывают, я поехал на Кузнецкий мост, значит, посмотрел эту выставку. Хожу, значит, Сергей Тимофеевич рядом ходит, такой, значит, расстроенный, я делаю вид, что я ничего не знаю, значит, так. Вот. Подходим к этому бюсту, я долго стоял, смотрел, говорю: «Знаете, Сергей Тимофеевич, это гениальная, – говорю, – работа. Но как, – говорю, – вы могли ухватить вот Хрущёва и показали его, ну, как живого, – говорю». Он мне говорит: «А вот Фурцева только что была и сказала, что надо убрать». Я говорю: «Ну, я не согласен, я считаю, что это, конечно, работа очень, это выдающаяся работа». А потом отвёл его так немножко в стороночку. А так громко я сказал, чтоб успокоить его. А потом отвёл его в сторону и говорю: «Сергей Тимофеевич, она настолько гениальная, что ведь Хрущёв может обидеться». «Как обидится? – он говорит». «Да очень просто, ведь все, – говорю, – Хрущёва делают немножечко, ну, красивее, чем он есть на самом деле, в духе социалистического реализма. А вы, – говорю, – его показали таким, как он есть, да ещё ухватили его вот эту не самую выгодную для него позу. Он может обидеться». «О, Николай Григорьевич, – он говорит, – я как-то не подумал. Тогда я уберу». Вот так этот, этот инцидент мы, значит, уладили таким образом.