Моё детство: музыка, книги и горы

У меня бабушка была – профессионал, она закончила Петербургскую консерваторию в 13-м году, 1913-м, у Глазунова. И как-то с детства… Ну, мы жили в Тбилиси, у нас был прекрасный инструмент – «Бехштейн» стоял у бабушки. И к нам грузинские композиторы, певцы приходили в дом к бабушке в гости, исполняли свои новые произведения. То есть, я как-то был в курсе всего этого происходящего в области музыки. К сожалению, кроме обычных пластинок и патефона, не было ничего другого. Но, тем не менее, мы это слушали, я это знал. Поэтому музыка в моей жизни сыграла очень важную роль. И я до сих пор обожаю, люблю и классическую музыку, и джаз. Мало того, я вижу в моих произведениях ответ на эту музыку. И во многих вещах у меня – и джаз, и классика, и так далее. Множество музыкальных жанров отражается в моей пластике. Конечно, я не общался с ними – это не удавалось. Ни с Шостаковичем, хотя на концертах я бывал, я видел это всё, но вот личного контакта с великими у меня не было. Я вырос среди гор, и я их видел с детства. Я видел просто это пространство. Ну, так как, допустим, вы видите, когда туман, а я вижу это в ясную погоду. Ну, грубо, грубо я так. И вот это видение пространства, его ощущение, движение – движение твоё в этом пространстве – очень важно с детства. Сейчас я себе это объясняю. Знаете, это очень важно. Я выклеивал такие самолётики и ездил в горы… Ну, меня отец отвозил, допустим. И я этот самолёт свой запускал с горы. Я понимал, что никогда его больше не увижу, но рукой моей сделано – как он летел, как он опирался на этот воздух... Вот эти все ощущения очень остро остались до сих пор. И я понимаю, что вот это – основа моего видения. Сейчас я это очень чётко понимаю. Если бы я вырос в другой среде, я был бы другим. Я тоже был бы Франгуляном, но другим. Понимаете? А вот это чувство – оно осталось. Оно осталось, оно прямо вокруг меня. И вообще, детство приблизилось с годами. Оно не ушло. Оно, наоборот, всё ближе, ближе, ближе. И те ценности – они живут.