Андрей Андреевич Мыльников. Воспоминания о блокаде Ленинграда

Ну, вот, я в 76-м году приехал, провалился. Ну, не то чтобы провалился – не хватило. У нас там балльная система была, и не хватило 0,5 балла. Ну и я попал в армию. Вернулся через три года, и в 79-м поступил. Все оценки у меня были отличные, меня заметили Мыльников и Угаров, тогда ректором был Борис Сергеевич. И в 81-м, после второго курса, я распределился в мастерскую к Мыльникову. Почему к нему?.. Ну, во-первых, мы с Мыльниковым земляки. Он тоже из Саратовской губернии, из Покровской слободы, на левом берегу Волги. Там жили немцы, а он был из семьи потомственных торговцев хлебом. Они были одними из самых богатых на Волге. Но после революции, конечно, всё это богатство ликвидировали. Он чудом выжил – с мамой уехал в Москву, к дальним родственникам, а потом в Ленинград. Мама у него работала в детском садике. Нет, не нянечкой, а на кухне, посуду мыла. А Андрей Андреевич посещал Академию и поступил на архитектурный факультет перед войной, в 39-м. А потом, на третьем курсе – раз, война. И он рассказывал: «Мы сформировали студенческий отряд, дали нам канадскую берданку без затвора. И мы ходили с этой винтовкой вокруг Академии. А тут начались налёты – с 8-го сентября. Ну и мы залезли на крышу Академии, смотрим – а прямо по Неве, по створу, немецкие самолёты. Мессершмитты летают, и там, прямо видно, такие, как мы, ребята, лет 20–23. Сидят, машут нам: “Хелло!”. Мы им так – “Хелло!”. А тут один студент взял и наставил на них винтовку. Они разворачиваются – и со стороны сфинксов как из пулемётов дали! Ну, мы за трубы спрятались. Никого не ранило, ничего, но так вот началась война». И немецкие самолёты летали, такие фортели устраивали. Они залетали со стороны Благовещенского моста, между сфинксами – раз! – и поднимались в свечку. Ну вот, он пережил полгода блокады и рассказывал обо всех этих ужасах. Но надо ли рассказывать? Многие и так знают эти ужасы. В 42-м году, в феврале, их вывезли. Не семью, только студентов. Мама осталась у него здесь. Он рассказывал, что голод был страшный, люди умирали. «Мы, – говорит, – были на третьей линии. Наряды летели со стороны Петергофа. А здесь была мёртвая зона. И там, значит, мастерские, сделали нары в подвале. Мы зажигали коптилку, и художники Билибин Иван Яковлевич, Ционглинский, Шиллинговский рассказывали нам, как было во времена „Мира искусства“ в Париже. Мы слушали их рассказы, запоминали имена художников». Затем начали вывозить тех, кто не был необходим. Не то чтобы они были совсем ненужными, детей вывозили сначала, а потом тех, кто не работал на производстве. Студентов старших курсов, он ведь был на старшем курсе. Он рассказывал, что где-то в сентябре они должны были поехать. Он не был в этой команде. Два грузовика, по 16 человек в полуторке, тридцать с лишним человек поехали под Ораниенбаум, чтобы копать траншеи. Архитекторы имели военную кафедру, они были военными строителями. Девочки, большинство мальчиков приехали с песнями, с гармошкой, и всё, давай копать. Немцы, бац, бац, с высот. Два снаряда, и два грузовика перестали существовать. Сейчас у нас висят доски с именами погибших студентов и преподавателей, кладут цветы, особенно в праздники. И он говорит, что нельзя было есть. Старики-профессора, Билибин отказался ехать. Поскольку была квота, кому-то дали место, а многие отказывались, старики, отдавая предпочтение молодёжи, чтобы те выжили. Андрей Андреевич был в одном грузовике, с ещё тремя людьми. Мама дала ему пайку хлеба. «Я, – говорит, – прижал две репродукции Эль Греко и Гойю к себе». И вот, говорит, «мы приехали на левый берег». А там были бараки, щи с мясом, каша и компот. Мама сказала: «Ничего не смей трогать! Не надо». Народ стал наедаться, всё шло быстро. «А я, – говорит, – сидел с этим кусочком хлеба. И вдруг немцы налетели, и рядом с нами бабах, и всё разнесло. Нас срочно посадили в теплушку и отправили на Вологду». «Мы ехали, – говорит, – несколько дней, выбрасывали наших товарищей, у которых после пищи началась кровавая рвота, понос. Каждый день эти эшелоны, дорога была устлана ленинградцами». Но потом они оказались в Самарканде, так как наш институт относился к Академии художеств. Там они встретились с Грабарем и двумя Герасимовыми, Александром и Сергеем.