Разрушение церквей. «У меня на совести нет ни одной снесённой церкви»

Церкви стали закрывать где-то в 30-м году, вот тогда, действительно, прошла эта волна. Я москвич, я помню эти времена. До 30-го года, может, какие-то церкви и были закрыты в единичных случаях, а так все церкви были действующие. И Страстной монастырь здесь стоял, и Храм Христа Спасителя был действующий. А вокруг Москвы ни одной церкви не тронули. Всё это было сделано Сталиным, потому что религия, как мне кажется, не поддержала его некоторые идеи – особенно по коллективизации сельского хозяйства, да и, наверное, какие-то другие тоже. После войны я не знаю, что там происходило. Другой вопрос – это не гонение на религию, а в связи с реконструкцией Москвы иногда возникала какая-то сложная ситуация. Например, строили гостиницу «Россия». Тогда столкнулись два мнения – мнение тех людей, которые требовали убрать всё старое, и мнение тех, кто считал, что надо оставить по возможности всё старое. Среди второй группы были, в основном, архитекторы, художники, скульпторы и так далее. Я помню, Павел Дмитриевич Корин пришёл ко мне такой расстроенный: «Николай Григорьевич, там хотят вот сносить…» Я говорю: «Не снесут». Мы поддержали как раз вторую группу, которая стояла на том, чтобы не убирать, и ничего там не убрали. Был очень такой момент, когда пытались снести церковь на Калининском проспекте. То же самое – были две противоборствующие группы. Вопрос даже вынесли на Политбюро, долго обсуждали. Мне пришлось четыре раза выступать там. Потом Брежнев говорит: «Ну, хорошо, давайте мы поручим Суслову, Егоровичу, пусть они примут окончательное решение». Такое мудрое решение было принято. Проходит день, другой. Суслов мне звонит: «Ну как?» Я говорю: «Михаил Андреевич, я считаю, что мы решили этот вопрос». «То есть как решили?» – «Я знаю, что вы за то, чтобы не сносить, а вы знаете, что я за это». Таким образом, эта церковь осталась стоять. У меня на совести нет ни одной снесённой церкви. Наоборот, мы постарались что-то сохранить, когда шла очень жёсткая борьба.