Трогательный Александр Градский

Очень трогательный, очень. Он всегда, значит, что-то он готовил, пот тёк градом, потому что толстый, страдал от того, что он толстый, очень малодушно не мог сесть на диету, потом садился. «Сейчас ты приедешь, ты меня не узнаешь». Но он действительно иногда худел. В большом доме он жить не мог, поэтому он построил на том же участке, где у него большой дом, мы называли это «китайский домик». Вот метров 100, значит, кровать, которая занимает большую часть вообще этого дома. Встал, направо – там кухня, налево – туалет, прямо – это рояль и стол. Вот это вот было. И огромный телевизор, он обожал телевидение, он смотрел день и ночь. Иногда, значит, мы приходили, сесть там негде было, чтобы смотреть телевидение, потому что он повесил этот экран напротив кровати. Можно было только лёжа. Поэтому они иногда ложились с Малкиным, смотрели. Как-то мы с ним, он: «Ну ложись, что ты?» И мы, значит, с ним лежали и смотрели какой-то фильм с Томом Крузом. И обсуждать, он очень любил обсуждать. Потом, конечно, мы безумно были счастливы, потому что он как-то пригласил нас: «Заезжайте, я вам покажу «Мастера и Маргариту», кусочки». И там что-то было повтор, что-то было немножко плагиат, но были потрясающие какие-то вещи совершенно. И в какой-то момент, ну, я вообще человеком сентиментальным тогда была, сейчас уже нет, вот я… Он говорит: «Всё-таки выдавил я из тебя слезу, Кирунька», – говорил он счастливый. Он во всём был небрежен: в отношении к себе, в одежде, во всём, кроме музыки. Он доводил это всё до совершенства. Вот настолько выверено всё было это. Да, и какой-то Новый год, я помню, я говорю: «Саш, мне надоело, что мы всё время у нас». Я говорю: «Давай мы будем у тебя один Новый год?» – «Ты что, я ещё ничего не сделал, у меня ещё там…» Я говорю: «Успеешь, мы с тобой разговариваем в начале ноября. Ноябрь, декабрь». И вот он начал, звонит мне: «Кирунь, я стулья купил там. Кирунь, я вот это вот шторы там» и так далее. Я говорю: «Саш, и потом ты должен показать всем свою оперу». – «Ты что, с ума сошла? Я там…». Только тогда он ещё не записывал, только его голос. Я говорю: «Ну ты увидишь, как всё это будет замечательно». И вот эта премьера состоялась. После того как все мы вышли из-за стола, сели в большой дом, там белый рояль. Он бегает нервный: то там что-то не соединилось, то ещё что-то, потому что он сам всё это делал... Вот он поставил этот диск, и эти все наши замечательные люди сидели и слушали эту музыку. Для него были какие-то основополагающие вещи. Вот классика – это настоящее, а всё остальное он не очень воспринимал, честно говоря. Для него было, ну, я не могу сказать, что трагедией, но ужасно тяжёлым моментом, когда он понял, что его «Мастер и Маргарита», которую он писал 25 лет, как-то не восприняли. Я думаю, что, может быть, время ещё не настало для этого. Но для него это был очень тяжёлый момент, очень тяжёлый. А дальше, я думаю, что… Понимаете, ещё вы не слышали его песни, которые он почему-то мало пел, почему-то их мало издавали. Я помню, у меня правда украли, кто-то из водителей, видимо, взял замечательный его диск, который он подарил. Я могла слушать, мы ездили с Малкиным, и ставили вот этот его диск с его песнями, которые мало кто знал. Это потрясающие мелодии плюс ко всему. Он очень хороший мелодист был, и это не старомодно. Я не люблю такую вот, знаете, кондовую советскую музыку, нет. У него это было другое. Ну, наверное, тяжело всем уходить, конечно, когда… Знаете, как Жванецкий называл? «Мы находимся на вершине склона лет». Вот это было его определение возраста. Это он про себя. Ну, теперь я могу сказать это и про себя тоже. И Сашина это была «вершина склона лет». Он не был для меня сложным человеком, я понимала, что он, как и все актёры, центропупист. Притом что тоже это вот комплекс неполноценности с манией величия, он абсолютно присутствовал тоже в нём. Я понимала, что мы хороши, потому что он уважительно очень относился к нашему телевидению «А-ТВ» и к нам с Толей. Но я понимала, что вот близкие-близкие друзья – нет, этого не было. Хотя, наверное, больше, чем мы, с ним никто не общался вот эти последние годы. Он, наверное, сложный человек, но он очень отходчивый, потому что он мог орать, мог ссориться, а потом увидеть человека и совершенно не помнить о том, что было перед этим. Ну, он садился, я помню, какой-то Новый год, мы все сидим, ой, Господи, ну я не могу, непечатно… Он говорит: «Здесь тры-ты-ты-ты, лучшие люди Советского Союза», – говорил он. У нас никого и не было таких, чтобы, как говорят, «богемы» и всё такое – ничего подобного. Все были очень такие умеренные. С ним было уютно, его мат воспринимался просто как литература, потому что он не мог без этого абсолютно обходиться. Все, конечно, дни рождения, все Новые года, Рождество… Обычно мы новый год праздновали у нас с Малкиным на даче, все у нас оставались ночевать в нашем небольшом доме. А на следующий день, первого числа, мы всей группой: Кама Гинкас, Гета Яновская – это всё наша компания, мы все шли к нему. И там уже вот за столом огромным в этом доме, на кухне, которая метров 40 была, и всё, мы продолжали праздновать. Петренко с ним пел дуэтом – это тоже было замечательно. А второго числа опять. Первого возвращались, второго приезжали наши молодые с «Авторского телевидения». И вот три дня праздников – это было действительно потрясающе. Только что я вот виделась с Гетой, с Камой, они говорят: «Какое же было у нас счастливое время. Какая была компания!» Это правда. Я с грустью вспоминаю то счастливое время, но у большинства людей вот этого счастья не было. И надо ценить то, что было. У нас были почти родственные последние, да... Дело в том, что, когда от него ушла Оля, жена вот, он был абсолютно потерян. Он безумно любил её, он очень семейный человек и очень уютный человек, который сам замечательно готовит и всё это. И он любил, поскольку мы рядышком были, в то время тяжёлое всё время приходить: «Свари там это», «Надень халат, я хоть посмотрю, как жена была у меня тоже». Вот так вот. Саша в какой-то момент вдруг пришёл с девушкой к нам. У меня даже есть фотография, где он счастливый абсолютно лежит у нас на качелях, рядом сидит наша собака страшная, большущая, а рядом с ним сидит, положив руку ему на плечо, Марина. Вот тогда мы первый раз её увидели. Но она совсем другая, и ей много пришлось терпеть, потому что она не совсем Сашина, но 18 лет вместе. И она очень хотела ребёнка, очень хотела. И все дети, которые приезжали к нам в гости, все бросались к ней: «Барби! – кричали. – Барби!» Потому что она высокая, хорошенькая, всё. Вот, но я её не понимала. Хотя, вот понимаете, он мне позвонил как-то в день своего рождения, или я его поздравляла, и он говорит: «Ты знаешь, Кир, я сейчас в такой растерянности…» И просто со слезами: «Маринка взяла где-то фотографию мамы моей, и ей сделали портрет живописный, и она мне его подарила». Она всегда сидела молча, она никогда не разговаривала, я даже и не видела, чтобы она фотографировала, а потом в какой-то тоже праздник она вдруг приносит массу конвертиков. И каждому из нашей компании она раздаёт серию фотографий, которые она сделала.