Мы знали, над чем мы работали

С первой секунды, с первого часа мы всё знали. Правда, много было в то время ещё очень закрытой информации. И вот чертежи камер сгорания, форсуночных головок имели гриф «секретно». Некоторые даже – «совершенно секретно». Мы сразу подписывали соответствующие документы, что не должны где попало открывать рот и рассказывать всем о том, что делаем на производстве. Ну, кое-что понимали: что я работаю в той области, которая мне нравится, что я занимаюсь созданием агрегатов, где происходит течение, горение – в общем, короче говоря, только в самом общем виде. Подробности нельзя было рассказывать нигде – ни дома, ни, тем более, за пределами предприятия. Даже во все цеха тоже нельзя было войти. Если надо, конструктор ходит в те цеха, где у него разрабатываются клапаны, дроссели и прочее. Но для этого на пропуске ставился соответствующий штампик. На входе в цех стояла охрана – соответствующий служащий проверял. Если на пропуске был такой штампик, в этот цех можно было войти. Если такого штампика нет – всё, никто тебя в этот цех не пустит. Это были довольно жёсткие правила того времени. Дисциплина была строгая, но творческая – очень-очень творческая. С соседними конструкторами, которые рядом сидели, можно было обсуждать, спорить. Это поощрялось. Руководители – у нас же конструкторский отдел был как единое целое сначала. И там были бригады конструкторов. Бригада, которая занималась камерами сгорания, другая – турбонасосными агрегатами, третья – агрегатами автоматики, то есть это дроссели, клапаны, регулировка потоков. Потом – бригада общей сборки. Это уже разрабатывали чертежи общей сборки двигателя. Это был серьёзный документ. Потому что все эти документы в итоге должны были идти в цеха, где по ним работали уже люди, рабочие, инженеры, инженеры-технологи. Ну, вот так примерно.