Павел Александрович Марков как педагог

Вот мне кажется, что лучше всего я его знаю, конечно, как педагога. Потому что с 1973-го года, когда я вернулся из армии, вернулся в ГИТИС, в какой-то степени он принимал участие в моей судьбе, он мне сразу предложил, хотя я был тогда ещё аспирантом, чтобы я рядом с ним, так сказать, вёл курс в семинаре по театральной критике. Причём он делал это… Ну, я в этом смысле стараюсь учиться у него, он был настолько предельно доброжелательным по отношению, в сущности, к пацанёнку, который такого же возраста, как и те, кто сидит перед ним на студенческой скамье. Всегда при студентах – «Борис Николаевич» всегда, так сказать, ну какое-то вот такое оказывал не наигранное, но естественное уважение к собеседнику, что сразу снимало, так сказать, возможность заподозрить, что какой-то адъютант его превосходительства, который носит портфель; очень предупредительный, в этом смысле. Помню, как он меня представил курсу, и вот, собственно, с 1973-го года я уже больше 50 лет по заветам Маркова занимаюсь тем, чем я занимаюсь. Я у него прошёл тем самым, три курса: свои пять лет; потом один, второй, ну третий курс он не довёл до конца. И мне кажется, что как педагог, я не беру как он преподавал там в 40-ые и 50-ые годы, но вот в эти годы, с 1973-го по 1979-й год, когда уже его схватила смертельная болезнь и, так сказать, потянула за собой, это была одна из его вершин. И самое главное, это не только мне было очень интересно, а это было интересно студентам, и я знаю их любовь и преданность ему. Он никогда не… Для него было самое главное – это помочь студенту разобраться в сути спектакля, явления. Это явление соединить с другим, понять, какое это место занимает в сегодняшней, так сказать, на оси сегодняшней театральной жизни, и как это связано с прошлым, и как это может сказаться в будущем. Вот это вот – спектакль, контекст прошлого и возможные перспективы будущего – это для него было самое главное, и он это старался передать студенту, а не навязать ему, избави, Бог, своё собственное мнение. Конечно, он мог где-то там раздражиться на какое-то студенческое суждение. Почему студенческое? Я думаю, что и на меня тоже иногда он, так сказать, внутренне сердился и с чем-то не соглашался, но всегда любое увлечение каким-то... когда ты видишь какого-то увлеченного человека, это всегда его радовало и восхищало. И, наоборот, раздражало, так сказать, когда человек вёл себя равнодушно и скучно. Вот это он больше всего ненавидел. Он говорит: «Как, как скучновато вы живёте», – иногда говорил нам в последние годы. Не мы ему должны были это сказать, а он нам это говорил, потому что он хотел большего задора, большего веселья – на тех курсах, где это получалось, он тогда был и счастлив. И он, надо сказать, что очень получал, конечно, такую отдачу, он любил шум, он любил капустники студенческие, это ему напоминало его молодость, вот это какая-то зарядка. Помню, как-то мы, тоже уже незадолго до его смерти, отмечали там юбилей, одного из педагогов, и он увидел фотографию Алексея Карповича Дживелегова, такого старого театроведа. Так фотограф поймал, как он так заливисто смеется. И Павел Саныч весь вечер смотрел вот на это – от него, как будто токи шли от этого веселого, действительно очень веселого человека, и это он хотел и в какой-то степени он мог передать студенту и получить от него. И не научить его, так сказать, так педантично, а вместе с ним, ну, как тренер, который не сидит там у себя дома и по там онлайн объясняет, какие движения нужно делать, а вместе с ним поплавать. Вот это в нём было, конечно. Он был вполне, как сказать, он был не столько даже педагог, сколько старший товарищ, вот старший собеседник. Ну как, я так себя называю старший по песочнице теперь. Он тогда был самый старший по песочнице. Но как же ему нравилось, когда было какое-то озорство, даже, так сказать, на грани хулиганства, но именно на грани, не переходя её, в студентах. И поэтому, мне кажется, вот поколение, ну скажем, тех, кому сейчас там за семьдесят, за шестьдесят лет, те, кто его помнит, они помнят его вот таким, при той муке, которую он, конечно же, переживал, постепенно уходя. «Боренька, какая мерзость старость», – как-то он мне сказал. Не потому, что, так сказать, ну, это не было в нём какой-то там стареющий, постаревший Гамлет, там. Нет. Это было от того, что он не может каждый день ходить в театр, от того, что он не может вместе со всеми и не в полной мере радуется жизни. Это в нём было, конечно. Я не помню, наверное, случая, когда, чтобы он студента обидел. И очень, хотя одно из первых там, вообще он замечаний мне особо-то не делал, но как-то он в каком-то случае он мне сказал: «Ты не слишком жёстко там с таким-то студентом?». Вот это обязательно – уберечь студента от верхоглядства, от взгляда сверху вниз педагога. Ни в коем случае. Это просто ну, человек, который видел и прочитал чуть больше, чем ты. Ну, вот поэтому он тебя туда и ведёт. Смотри, чего ты не разглядел. Но это не потому, что ты идиот. Не потому, что ты там не можешь потом это разглядеть. Вот примерно так он это делал, да. Он, конечно же, нет, если это халтура, вот тогда он мог по студенту и пройтись. Если, так сказать, явное неуважение и к своим участникам по семинару, и к педагогам. Ну, если, ну, почему-то работа не получилась, конечно, вот самое главное, ни в коем случае не унизить студента, не высмеять его, не, так сказать, чтобы он не чувствовал себя уязвлённым. Он просто вместе с ним показывает вот всю сложность той проблемы, к которой студент подошёл, и расширяет его кругозор, вводит его в этот контекст. Конечно, это совершенно точно.