Мои авторитеты

Кого я уважал? Были отдельные какие-то успехи у кого-то. Но так, чтобы я восторгался – ну, не было. Всё-таки то, о чём я раньше говорил – Донателло там и так далее – как-то всегда превосходило. Ну, как там «Бельведерский торс» – ну кто может с этим сравниться, да? Вот. Не было бы его – не было бы Микеланджело, он тоже опирался. Понимаете, вот эти опоры – это преемственность в веках. Надо чувствовать себя кусочком хотя бы вот этого всего процесса. Это очень мощная ответственность. И только они вправе судить. И сам ты не имеешь права судить, потому что можешь ошибаться в себе. Сомнения бывают. Но что интересно – даже взгляд на несколько лет назад, на собственные работы, тоже открывает очень многое. Очень много непонятного. Очень много непонятного ты открываешь через несколько лет в своих работах. Это тоже интересно. Ты всё время смотришь новыми глазами, потому что когда ты творишь, когда ты что-то делаешь – ты в другом, в ином состоянии, ты не смотришь, ты своё сегодняшнее чувство выражаешь. А какое оно – ты потом только видишь. Иногда удивляет, иногда восхищает, иногда смотреть не хочется, но вот этот процесс идёт. Когда такое количество работ, что я даже не могу всё вспомнить, я потом вижу, что вроде бы это моё, да, по каким-то чертам. Но слишком много сделано уже. Большой любви я не испытываю к своим произведениям, у меня нет такого, чтоб я вот ответил вам: «А что вы любите из своих работ?» – нет. Нету. Ну, вроде я благосклонен, в принципе, к каким-то вещам. У нас в семье просто было достаточно много книг, даже по тем временам. И мой дед был врачом, известным врачом. У него была большая библиотека медицинской литературы – атласы, анатомические справочники. Я это всё с детства смотрел. И у меня, когда я ещё жил в Грузии, в Тбилиси, была, видимо, тяга. Я собирал открытки с художественными произведениями. У меня прямо большие коробки были. Я собирал, я наизусть знал уже всё. Я знал передвижников, всё это я досконально знал – художников. И я мечтал иметь открытку «Иван Грозный убивает сына». Я не мог нигде её достать. И я послал три рубля в конверте в Третьяковскую галерею. Прошло несколько месяцев – и вдруг я получаю, и там открытка, вот именно та самая, вожделенная. Кто-то, видимо, сжалился надо мной, прислал. Ну, для меня это было счастье. И у меня была ещё книжка, которую мне подарила старушка в Тбилиси – все картины Рубенса. Чёрно-белая книга. У меня до сих пор, потрясающая. Вот. Ну, вот видите, каким-то образом я участвовал в этом. Ну, плюс у меня бабушка была пианистка. Плюс это всё под музыку происходило. Я не могу называть фамилии – их достаточно много, с кем я мог бы говорить о чём-то. Но я этого не делал почти. Ну, мы знали работы друг друга. Мы смотрели. Мы понимали сильные и слабые стороны. Это обучение всё равно шло постоянно. А сейчас лично в моей жизни уже этого нет. Я давно, так сказать, сам по себе, либо с теми, кто не был связан со мной, но был до меня. Ну, это звучит громко – там Донателло. Понимаете? На самом деле. Приближается то, на чём рос, на чём вырос, что составило вкусовую и профессиональную основу моего творчества. Вот. И я понимаю, что мои привязанности были верными, и что они были великими. Знаете, когда ты чувствуешь близость к ним какую-то – вот, это очень греет. Это время исчезает, остаётся только пространство, что тоже очень важно для скульптуры. То же самое важно для скульптора – это понять пространство и видеть его. И в этом плане мне тоже повезло.