Общежитие БДТ. Знакомство с Павлом Луспекаевым

Когда я работала в Большом драматическом театре, там все разговоры были только: «Ну, Луспекаева никто не заменит. Вот как Паша играл, как он играл, вообще что это». И я всё время спрашивала: «Ну, как он играл?». Ну вот, и там рассказывали, как он в «Варварах», как он вообще вот, всё как играл. И сейчас, значит, он, к сожалению, болен ужасно. Вот у него, значит, ампутируют ноги и всё такое. И вдруг однажды… А я в это время жила в общежитии. Моя фамилия – Ткач. Ткач, Плотникова и Сапожникова. И все говорили: «Вместо одного мастера Дорониной взяли трёх подмастерьев, которые всё равно не могут заменить мастера». И у нас был женский отсек. А там ещё был мужской отсек, где тоже жили артисты. И мы, значит, делали вот так вот им по батарее – если у нас что-то было готово, они прибегали уже с ложками. В общем, такая была жизнь. Это было всё прямо во дворе Малого драматического театра. И поэтому это было счастье, потому что можно было смотреть все репетиции, все спектакли по многу раз, со всех точек. Это была огромная школа, фантастическая школа. И все репетиции пропускать было невозможно. И вдруг, значит, прибегают мальчишки без ложек. Их никто не звал, они прибегают и говорят: «А вы себе не представляете, Луспекаев приехал! Пришёл сам, Луспекаев, его привезли! Давайте, значит, собираться». Там все, значит, мы собрались, чтобы его встретить. Входит большой такой человек, входит неуверенно. Его поддерживают за руки. Глаза горят бешеным счастьем – что он приехал к своим, что он ходит. Он уже себя буквально похоронил. За ним – свита. Все, значит, тут бутылки, вообще всё на свете. Молодые артисты очень быстро помогают – с нарезками, с бутылками. А я как сидела на своём топчанчике, умытая, ну, умытая женщина, которая считает себя ничего ещё, конечно, никогда даже не признается, что это она. Однажды я, кстати, так вышла, и мне кто-то сказал: «Простите, вы не Таня Ткач?». Я говорю: «Да нет, ну что вы, я её дальняя родственница», – там что-то такое. Ну, в общем, в результате я сидела, как дальняя родственница, и смотрела. Я шевелиться не могла, потому что все его рассказы... Я такого никогда в жизни не слышала. Это какая-то Сивка-бурка, дым из ноздрей – это все его рассказы. Причём они такие темпераментные, но такие... Ну, гипербола во всём, ну, безумно. И переходы бешеные совершенно – от счастья до того, что «Вот у меня ноги, вот я теперь всё, Паша погиб, давайте лучше выпьем. Нет, мне не уйти от вас. Нет, я выйду на сцену, выйду. Нет, не выйду». Вот так, вот такие качели были всё время. И вдруг он посмотрел и говорит: «А я тебе понравился, Ткач. А как тебя зовут?». И вдруг я говорю: «Ткач» – вместо Тани. Уже вообще ничего не соображала. Он говорит: «Ты мне понравилась, Ткач. Ну, я тебе перезвоню». И стал, значит, звонить туда – там, где мужчины живут. «Я хочу тебя видеть, давай с тобой встретимся» и так далее. Я, конечно же... Ну, какая встреча вообще, что за бред, я даже не понимала. И он устроил вот это вот... Когда его, значит, уже Мотыль утвердил, он сказал: «Я поеду только когда вы мне вот пригласите Татьяну Ткач». И началось. А я уже вышла замуж к тому времени и жила на Марата, 13, в коммунальной квартире. Приходили люди, звонили и просили, чтобы я обязательно всё-таки приехала на кинопробу. Я никуда не ехала. Но потом пришли два человека – Мотыль, он взял ещё с собой Полоку. Они тоже, значит, позвонили и попросили, чтобы я приехала: «Ну, пожалуйста, выручайте, там очень интересная роль – главной жены гарема. Мы её, значит, сделаем поинтересней, побольше там и так далее». Ну, конечно. Там я сказала только одну фразу: «Может быть, Гюльчатай его плохо ласкает?». На этом закончилась вся роль.