Почему не удались переговоры Эйзенхауэра и Хрущёва в Париже

Понимаете, всё шло по шагам. При Эйзенхауэре мы жили, так сказать, хуже, чем при Кеннеди, а при преемниках Кеннеди и преемниках Хрущёва — жили лучше с американцами, больше начинали понимать друг друга. Политика «У-2» во многом тоже мотивировалась синдромом Перл-Харбора: мы должны знать, не выдвигаются ли советские, скажем, танки в Польшу. Мы увидим, когда они двигаются от хребта. Ну и, конечно, были шпионы, которые работали на ЦРУ — как любые шпионы, хотели делать фотографии. Иначе им никто зарплату платить не будет. Поэтому Хрущёв относился к полётам «У-2» не столько с опасением, что они что-то узнают. Он говорил: «Мы не начинаем войну. Сегодня у нас бомбардировщики стоят на этом аэродроме, а через два месяца они будут где-то ещё. Облака — они всё равно всё не снимут». Но для него это было оскорбление национального достоинства. И он сказал: «Я не буду протестовать, пока не дам им по зубам». Мы послали одну ноту — и больше не протестовали. Когда он был в Америке, в Вашингтоне, он не поднял этот вопрос перед президентом. Он говорил: «У нас уже есть ракеты — пусть полетят». Американцы сделали перерыв, не летали. А дальше есть разные объяснения. Есть объяснение, что президент решил, что Хрущёв смирился. Есть версия, что президент просто не понял, что делает, а может, его даже и не спросили. Ведь президент мог в Париже договориться не о разоружении — нет, извиняюсь — а о запрете ядерных испытаний. Все говорят: он был готов. И Хрущёв был готов. Есть некоторые сведения, что Эйзенхауэр подготовил позицию признания ГДР. И так же, как в Советском Союзе были люди, которые были против запрета испытаний, так и в Америке были те, кто этого не хотел. И вполне возможно, что эти люди прекрасно понимали: Хрущёв собьёт самолёт — и тогда всё это дело взорвётся. Ведь это же был не один Пауэрс — до него пролетел другой пилот примерно по тому же маршруту, и его не сбили. Хотя они видели и батареи ПВО, и то, как СУ-9 поднимался на ту высоту. То есть они не были наивны. И вот когда они всё это видели — вдруг через две недели посылают следующий самолёт. Как Бисселл потом объяснял… мол, было слишком много переговоров, не было окон для шпионажа, а нам нужны были фотографии из Плесецка: там уже готовы четыре ракеты, или всё ещё две. Такие, знаете, наивные объяснения. И Хрущёв попал в западню, которую сам выстроил. Мы сбили. Он обрадовался. Он, так сказать, прижал американцев. Они соврали, они попались. И дальше ему нужно было ехать на переговоры. Он сказал послу Томасу: «Я не хочу дальше спорить. Давайте встретимся с президентом, уладим. Не надо никаких официальных извинений. Мы просто сообщим, что встретились и этот вопрос снят с повестки дня». В ответ Госдепартамент заявил: «Мы будем облетать советскую территорию столько времени, сколько это потребуется в интересах американской безопасности». Он воспринял это как плевок в лицо и нежелание разговаривать. А дальше было так: он прилетел на день раньше в Париж. Эйзенхауэр — тоже на день раньше. Эйзенхауэр сказал своим людям, Гертеру: «Я думаю, мне надо встретиться с Хрущёвым, я извинюсь». Ему ответили: «Ни за что». И когда это «ни за что» дошло до Хрущёва, он сказал: «Я с ними разговаривать не буду. Иначе со мной больше никто на Западе иметь дело как с равным партнёром не станет. Я буду шавкой, которую будут пинать ногами, а потом скажут: ну ладно, мы тебе что-нибудь дадим». Хрущёв говорил, что, приехав в Париж, он всё ещё вёз с собой документы на переговоры: «Я понял, что как с равным со мной говорить не будут. Я не могу сесть за стол как равный партнёр, если передо мной не только не извинились за то, что полетали на мою территорию, но даже не захотели разговаривать. И демонстративно заявили: будем летать». А одновременно президент Эйзенхауэр сказал: «Если бы кто-то пролетел над Америкой — это была бы война».