Как и чему нас учил Павел Александрович Марков

Павел Александрович, который знал театр изнутри, относился к нему серьёзно. И он как-то постепенно, тогда это было очень резко для меня, я не понимала, чем вызвала его гнев, мне нечем было понять. Я же права, вот, но это в меня запало, я всё думала, думала, и поняла: там, где человек кладёт жизнь, где он тратит свои нервы, таланты, дарования, время, часы, дни, месяцы, годы, где он тратится эмоционально и думает над этим, а потом я раз – и быстренько за 15 минут рассказала своё выступление… Это просто не хорошо, без понимания того, что тут трата труда. Конечно, если халтура – то надо говорить, что халтура, но мы же выбирали спектакли не халтурные, а те, в которых что-то есть. Пошлятину мы тоже не выбирали, и опять нам никто не говорил: «Ой, это пошлое, не берите». Но какие-то микрореакции, отношение Павла Александровича, он очень внимательно смотрел и слушал тебя. Господи, дай мне Бог терпения, внимания и культуры, чтобы так внимательно слушать пургу, которую несут мои студенты. И было ощущение, что ты ему интересен. Он не притворялся, потому что ты для него была, как я сейчас понимаю, исторической фигурой, как думает молодой человек, как думает, что понимает для театра, а вот они чего понимают. Отчасти ты становишься объектом изучения. Никогда он не говорил: «Вот это надо, а вот это не надо, вот это хорошо, а это плохо». Этого не было. Он не раздавал призов и никогда бы себя не назвал экспертом. Когда я слышу, как театроведы и критики говорят, что их дело – вынести экспертную оценку, мне становится тошно. Представьте себе, что Павел Александрович сидит на спектакле и думает: «Сейчас дам оценку». Абсолютно невозможно, нереально и неправильно. Павел Александрович иногда пускал замечания, но почти в проброс. Я помню чудесный спектакль «Женитьба Фигаро» в театре Сатиры, мы его анализировали, была написана рецензия, и Павел Александрович всегда за спектаклем видел жизнь театра. Он показывал, что спектакль не сам по себе хорош или плох, а он часть жизни театра, и вот это важно. Он тогда в проброс сказал: «Театр Сатиры часто идёт за зрителем, а не ведёт его за собой». Одно короткое замечание, а сразу открывает тебе всю перспективу: театр, публика, зритель. Когда открылся едва ли не самый любимый мною театр в Москве – студия театрального искусства Женовача, есть ещё Погребничко, Каменькович – Павел Александрович научил меня любить каждый театр за лучшее, что в нём есть. Не высказывать недовольство тем худшим, что есть, а видеть труд. Там, что вышло, что не вышло – вопрос второй. Никто же не хотел плохого, правда? У него был глубокий взгляд. И в том, что это глубина траурна, Михаил Афанасьевич не ошибся – он его очень точно описал. Притом Павел Александрович по театральному был лёгок, азартен, в нём не было угрюмости, уныния, тем более сознания собственной значимости. Нет, никакого «профессорского стула для профессора». Он иногда так в проброс скажет, и ты так: «Вау!». Понимала, за что его любить, за что наблюдать. И ещё большое счастье – судьба благосклонна: есть на кого оглядываться. Моя коллега, замечательный балетный критик, Лена Федоренко из газеты «Культура», тоже училась у Павла Александровича, курсом младше. Сначала специализация, а потом Павел Александрович прекрасно разбирался в балете. Его портреты артистов балета были безупречны, и он прекрасно в них ориентировался. Я помню, как он говорил: «Каждый балет, каждая премьера Григоровича – это новый балетный театр, новая эстетика». Он говорил со знанием дела, с пониманием, был замечателен. Научным руководителем у Лены был Николай Иосифович Эльяш, но семинар у Павла Александровича давал ей другой опыт. Она мне сказала: «Когда не пишется, беру третий, четвёртый том, открываю любую страницу, читаю – и через пару страниц понимаю, как продолжать». У меня так же. Бывает затык, смотришь на экран, ненавидишь себя, экран, всё. Остановись, бери третий том, открывай на любой странице – и входишь в ритм. К тебе приходят нужные слова, понимаешь, где наврала, всё становится на свои места, когда читаешь любую рецензию. Павла Александровича необязательно читать только по великим спектаклям. Иногда это была «чухня» – три мелодрамы, устаревшие спектакли. Но он ставил проблему: мелодрама должна обновиться, прежние методы исчерпаны. Он не ругал театр на чём свет стоит, он говорил: «Думать над проблемой». Ругать или хвалить – этого не было у Павла Александровича. Он видел задачу, которую нужно разрабатывать.