Михаил Николаевич Кедров

Вот я однажды спросила: Павел Александрович… А тогда я только начинала задумываться: кончится аспирантура, и что дальше, куда я приду, как буду устраиваться на работу, вообще, потому что я столько лет существовала, не думая о завтрашнем дне – за меня судьба распорядилась. Поступила, пять лет не о чем думать, потом аспирантура – три года не о чем думать. Ну, уже всё, дальше никто нигде не учится, значит, надо работать. А как? Куда я пойду? Что я скажу? Где вообще берут работу? Я же ничего этого не знала. И я спрашиваю исходя из этих своих соображений: «А Вы, когда ушли из Художественного театра…» Я не рискнула спрашивать, почему он ушёл, я кое-что знала: когда Кедров пришёл к власти, он стал убирать старых работников, и так далее. Он к Кедрову сохранил очень негативное отношение. Когда вышла книга Николая Михайловича, я её приобрела. Юрий Петрович Любимов был в восторге, говорил: «Вот человек, который меня профессии научил», он семинары Кедровские посещал. Я очень аккуратно спросила Павла Александровича, зная, что и он, и Марья Осиповна Кнебель вынужденно ушли из Художественного театра, что их Кедров как бы выдавил. Подробности я не знала и, честно скажу, не интересовалась, мне казалось непристойно этим интересоваться. Но я спросила о завтрашнем дне: «Павел Александрович, а когда Вы ушли из Художественного театра, как устроились на работу?» И он сказал: «А у меня как-то само собой получалось, что я был везде нужен. Позвонили из ГИТИСа, потом в театр позвали». Он не распространялся по фактам биографии, но я думаю, что не суетился и не складывал в сердце обиды. У него была такая прочная репутация, которую никакие ветры судьбы и истории не могли переменить. А когда я принесла ему вышедшую книгу Кедрова и спросила: «Павел Александрович, а вот эта как?» – потому что когда я его спрашивала про книгу Горчакова «Режиссёрские уроки Станиславского», Павел Александрович покачал головой и мягко сказал с каким-то внутренним юмором: «Он там только много наврал». Потом, когда я сравнила четыре редакции и издания, поняла, что писалось от фонаря, и многое можно текстологически вычленить: вот это он вставил в речь Станиславского благодаря моменту, здесь подкорректировал. Но тогда ещё интересно читать. И вдруг Павел Александрович очень сухо и коротко, почти не начав разговор, сказал: «Это человек, который погубил Художественный театр». Про Кедрова. Я не рискнула продолжить тему, хотя сейчас думаю, что не Кедров погубил Художественный театр на двадцать лет, а просто внутри театра что-то так разошлось со временем, что Кедров – не Кедров, Горчаков – не Горчаков, даже если бы был Сахновский, Василий Григорьевич – всё равно театр был обречён на разрыв с временем до прихода Олега Николаевича Ефремова. Я думаю, что это тот случай, когда… Павел Александрович был в этом убеждён, и Марья Осиповна тоже. Но здесь важно внутреннее, внутренний порядок души. Павел Александрович не сводил счёты с человеком, с которым у него были счёты, после его смерти. Это внутреннее чувство, я бы сказала, соблюдение социальной гигиены.