Павел Марков. Терпимость и резкий отзыв на мою рецензию

Может быть, это с возрастом пришло, может быть раньше было… в нём была к нам очень большая терпимость. Я вот сейчас задним числом вспоминаю, господи, какую пургу мы иногда несли. Как мы были самоуверенны, самодостаточны и умны, разговаривая о театре, и как он всё это выносил? Почему он не шуганул? Нет, один раз шуганул резко. И я это запомнила. Очень непосредственно меня касалось. Рецензия – у нас учились два вьетнамца. И вот рецензия одного из них на «Чайку» в Художественном театре. Этот маленький щуплый вьетнамец пришёл в восторг от Светланы Коркошко в роли Нины Заречной. Светлана Ивановна была чудесной актрисой, но, конечно, никакой Нины Заречной. Она прекрасно играла характерные роли, роли женщин с судьбой. Вот здесь её мастерство проявлялось по-настоящему. Какая она была замечательная Коринкина в «Без вины виноватых». Но то, что она не Нина Заречная – это совершенно очевидно. А вот этот вьетнамец… Светлана Ивановна была ещё и очень красивая, молодая, статная. И он в неё влюбился в этой роли. А уже были другие «Чайки». Язык театра изменился, изменился способ актёрского существования. Для нас эта «Чайка» была уже отлетавшей своё. Это был старый спектакль. Все актёры играли, будучи на 25–30 лет старше своих персонажей. В Малом театре это воспринимается легко и свободно, потому что там возраст актёра по отношению к персонажу – условность театральная. Она носит открытый характер. В Художественном же театре это раздражает и бесит ужасно. Там невозможно 45-летние сестры и 40-летние Нины Заречные. Сама природа Художественного театра не терпит таких подмен. Там это точнее, там это выглядит как подмена. Чего совершенно нет в Малом театре, где это откровенно игровая театральная условность и никто не ждёт каких-то абсолютных совпадений. Так же как в целом ряде других академических театров. И мало того, что эта «Чайка», отлетавшая своё, ещё делает вид, что всё в порядке – она раздражала. Ещё и необыкновенно по-восточному цветастый слог рецензии. Я обрушилась на эту рецензию за её красивости, за неточности. Там, помню, руки как скрипки, движения какие-то невероятные, восточные красоты. Я проходилась про правду Чехова. Мне казалось, я права, я так хорошо. Вот тогда я увидела – всего единственный раз за всё время нашего довольно длительного общения – Павла Александровича в гневе. И я поняла, какой в этом хрупком, тщедушном теле, не высокого, сухонького старичка, мощный темперамент, какой дух высокий, прямо как у командора, я не знаю. Но действительно. Потому что было видно: дело не во мне, а я как Нина Заречная Тригорину наступила на любимую мозоль. Он гневно говорил о том, как можно, не зная страны, её истории, её культуры, не понимая жизни страны, так легко судить. А я про Вьетнам действительно ничего не знала, и меня там ничего не интересовало, кроме того, что мне было их жалко, что у них война.