Искусство и политика в СССР

Во время моего дедушки, у дедушки был друг такой, инженер Жук, который строил Днепрогэс. А сначала они были вместе, и друзьями, и дедушке, и Жуку предложили в партию вступать. Дедушка сказал, что он со всем согласен, но только он не согласен по одному вопросу. У него своё мнение – это по вопросу собственности и религии. А Жук вступил и, значит, он построил Днепрогэс. И его там Солженицын и все поносят, что там работали заключённые. Хотя, собственно, что мог сделать инженер? Но в своё время в Совете художников была выставка. Какой же это год? И там была выставка, на выставке были группа Стерлигова и сам Стерлигов. Это был 56-й год. Да. Это когда были чехословацкие… весной 56-го года, когда там были проблемы с Чехословакией. Это была выставка акварели и рисунка в Союзе художников. И на этой выставке, значит, были работы группы Стерлигова и самого Стерлигова. И устроили такое обсуждение. В 68-м. Я перепутал венгерский и польский. И выступил тогда Аникушин. Как всегда… Вообще, Аникушин был симпатичный человек, честный, но очень робкий. Очень робкий. Там ему в обкоме партии хлопали по плечу: «Миша, Миша». И он всё повторял, что ему скажут. И он сказал: «Давайте душевно обсудим, что это…». И в таком унылом ключе, что, в общем, безобразие, нужно искусство. И я там выступил первый против Аникушина. Я сказал: «Давайте…». И он стал читать отрывки из газеты какие-то… что, в общем, подрыв идеологический. Ну, я выступил тогда первый после Аникушина, потому что все молчат, никто не хочет выступать. Я тогда выступил, да, и сказал, что искусство без поиска, без исканий невозможно. Искусство должно быть и есть. Кто-то работает в старом ключе, кто-то ищет новые пути. Иначе невозможно работать художником. И после этого люди как-то осмелели все и стали продолжать мои мысли, выступать. И после этого явился тогдашний секретарь к нам сюда, тогдашний секретарь парторганизации Союза, и стал звать в партию брата. И сказал: «Поможем с квартирой, поможем с тем». А вообще ситуация с партией была такая: сначала… Я вот почему дедушку вспомнил. Сначала звали в партию, и интеллигенты очень неохотно вступали. Редко. На приглашения. А потом уже в 60-е годы повалили в партию. Уже был лимит. Все вступали, все вступали, потому что к этому уже… Когда к нам приезжали художники из так называемых демократических стран – из Венгрии, например, – они говорили: «Что вы не вступаете в партию? Ведь там будут одни подлецы, если…». Ну, было какое-то такое. И после этого выступления они хотели поссорить нас с братом, чтобы брат вступил, потому что брат был комсомольцем, и всё было у него. Потому что уже не было такого конфликта. А меня, когда мне было восемь лет, не приняли в пионеры. В октябрята. В октябрята тогда. Не приняли в октябрята – я был очень расстроен, потому что был значок такой: амурчик в звёздочке – это Ленин в детстве. А когда уже в 42-м году принимали в пионеры, я отказался. У меня уже были другие взгляды на всё.