Леонид Жданов и Майя Плисецкая. Случай в Бельгии

Майя Михайловна была таким вулканом огнедышащим, что она притягивала к себе мужчин. Леонид Тимофеевич не был ловеласом, он не по этой части был. Но он был среди, так сказать, недолгих любовей Майи Михайловны, и поэтому она разрешала ему снимать себя, как говорится, и на репетиции, и где-то на прогулке, и в такой домашней обстановке. И была очень смешная история. Он её не очень принимал как личность, ну, потому что, как всякая большая балерина, она была очень эгоцентрична, и благодарности она не испытывала. И поэтому, когда его спрашивали что-то о Плисецкой, он говорил: «Ой, нет, нет, я уже всё, я наснимал, я Майечку наснимал, люблю, целую, всё». И вот на старости лет он совмещал свою деятельность. Причём фотография – это было его любительское хобби. Он преподавал в академии дуэт, классический танец. Вы понимаете, это был человек, который ещё что-то ставил. Он был потрясающим педагогом дуэта. Он мог одним пальцем обвести балерину в обводку, или она вертится – он одной рукой мог её держать. Он любил эти трюки. Это производило невероятное впечатление. И вот он работает, его пригласили. В Брюсселе он работал. И останавливался у своей подруги, которая была бельгийка, и ради Лёни выучила русский язык. Она была помешана на Лёне, приняла русский балет и всё. И однажды она к нему приходит, а он там преподавал, летом на курсы ездил, приходит и говорит: «Леонид, здесь афиши повесили в городе, приезжает Плисецкая». Лёня говорит: «Ну и что?» – «Как это? Приезжает Плисецкая. Вы не хотите её увидеть?» И он говорит: «Я на неё смотрю и думаю: ну, Бернадетт, ты даёшь, зачем мне её видеть? Я её сто лет уже вижу. Я не хочу её видеть. Зачем?» А она, говорит, с таким сомнением на меня посмотрела, что, может быть, я вру, что я её столько лет знаю и никак не реагирую на саму Плисецкую. «И вот, – говорит, – она начала мне отравлять жизнь. Я утром встаю – она: “А вы не звонили Плисецкой?” Чищу зубы – она: “А вы не слышали, что она уже в городе?” То есть она, – говорит, – довела меня до такого состояния, что я понял: ну, это европейская черта, она как бульдог от меня не отцепится. И мы пошли в театр. Я думаю: пропади пропадом ты, Бернадетт, со своими претензиями». И пришли в театр на служебный вход, прямо в день спектакля. И он говорит: «Я вяло говорю: “Плисецкая в театре?” И этот дядька на охране говорит: “Нет”. Я так обрадовался, говорю: “Бернадетт, пойдём домой”. Она: “Нет, Леонид, напишите ей записку, что вы в Брюсселе, и оставьте наш телефон. Вы должны с ней созвониться”. Я, – говорит, – под дулом пистолета пишу ей этот телефон: “Майя, я здесь”, телефон». «Вечером сидим, ужинаем. У них Брамс всегда там играл, такая высокая интеллектуальная атмосфера. Бернадетт не ест, у неё одно ухо вот так вот на телефон. А телефон молчит. И к концу ужина она так на меня посматривает уже недобро, думает: “Да, приехали, во, брехун-то старый. А я-то думала – приличный человек. Брамс, вино, туды-сюды”. Я ушёл спать. Я понял, что она обо мне подумала. Я тоже о ней кое-что подумал и лёг спать». «И вдруг... А я поздно засыпал. И вдруг я чувствую – меня трясут. Открываю глаза, чуть брезжит за окном, передо мной стоит Бернадетт, у неё вот такие волосы, в ночной рубашке, лицо вообще не жилицы, говорит: “Вам звонит Плисецкая”. А часов полседьмого. А для меня это самое страшное время, когда у меня самый сон. Я чертыхаюсь, иду к этому телефону, беру трубку, говорю: “Алё”. – “Лёня, это ты?” И полтора часа я слушал, какие сволочи те и какие гады эти, и как они ей все надоели. Я не понял, зачем она мне звонила. В общем, я выслушал все последние её негативные новости и сказал: “Да, Майечка, я рад, я всё понял”». «На что услышал: “Чему ты рад?” – “Нет, ну что я тебя слышал”. – “А, ну ладно, пока”». «Я лёг вечером, Бернадетт опять на меня посмотрела и говорит: “А как? Вы не идёте снимать Плисецкую сегодня, она последний день в Брюсселе?” Терпение, – говорит, – моё лопнуло. Я что, не видел этого неумирающего лебедя?». На следующий день им надо было ехать в Антверпен, потому что там он тоже давал уроки. И он говорит: «Мы приехали туда. Я захожу в помещение, там коридор, и я понимаю, что передо мной люди расступаются и как-то вот так на меня смотрят, и так с почтением: “Профессор, профессор”. И я смотрю – рядом со мной идёт Бернадетт, сияющая, и я понимаю, что она позвонила в школу и всем рассказала, что мне звонила сама Плисецкая. Конечно, это было гениальное вообще приключение».