Феноменальная работа с фотографией

Жданов – феноменальная работа с фотографией. Вот он, например, снимает Васильева в «Спартаке». Он Володю обожал всю жизнь. Всю жизнь его снимал. Благодаря Леониду Тимофеевичу Володя есть во всех ролях практически на протяжении всей его жизни. И он говорит: «Вот я снял карточку». Он говорил карточку. «Ты думаешь, я её так отдаю? Нет». А он был ещё химиком. Потому что это же была плёнка, чёрно-белая, а потом её же надо проявлять было. У меня у папы была тоже лаборатория, какие-то ванночки, баночки. Что-то он там мешал, проявить и закрепить. Вот Леонид Тимофеевич был гениальным химиком. Он умел работать с плёнкой, со всеми этими жидкостями. И когда он получал плёнку, он брал ножницы, и он мог из плёнки выстричь. А там сколько? 34, по-моему, было кадра. Только два кадра, потому что они были удачные. Все остальные ему не нравились. Вы представляете, как человек работал? Потом он брал эту фотографию и убирал руками. Тогда не было компьютеров – раз фотошопом и убрал. А там иногда нога чья-то вылезала, кусок декорации ненужный был или свет какой-то не туда падал, и он руками это всё убирал. Далее, он ещё этот кадр поворачивал так, чтобы тело танцовщика, его поза была наиболее выигрышна. Я была поражена, когда я увидела, как он работает. После этого, когда я иду на выставку современных фотографов, сколько бы они ни щёлкали, я всё время вижу тоску. Ну, есть, конечно, очень такие фотографы – честно снимают 100 лет, каждую репетицию честно приходят, всё, а искусства-то нету. Нету искусства. Кроме того, меня Леонид Тимофеевич научил ценить чёрно-белую фотографию. Он считал, что в чёрно-белой фотографии оттенков гораздо больше, чем в цветной. И он говорит: «Ты понимаешь, Ир, ведь посмотри, как они снимают». Говорил он брезгливо даже: «Ты посмотри на сцене, ведь он свет очень специфический». Это правда, потому что там фильтры. И весь свет, который устанавливается на сцене, направлен на восприятие зрителя, который сидит в зрительном зале. Это одна цветовая палитра. А когда фотограф стоит во время спектакля в зрительном зале и нажимает на фотоаппарат – даже неважно, так он или так, – он снимает другой свет, получаются анилиновые, неестественные цвета. И меня поражает, что большинство фотографов этого не понимают, они так и печатают. И если взять современные альбомы, где рядом пять цветных фотографий, то это просто пошлость. Вот эта вся балетная красота, выверенная художником Вирсаладзе, уж насколько он был гениален, – это смотреть невозможно. Поэтому нужно понимать, где, когда и с кем можно этот цвет применять. И Леонид Тимофеевич считал, что только ч/б. Причём он предпочитал плёнку, чтобы было видно зерно. Он мне говорил: «Это так вкусно, Ирка, ты не представляешь». У него прям, знаете, вот аж руки чесались. И я ему как-то сказала: «Леонид Тимофеевич, вы консерватор». Он говорит: «Я не консерватор». Я говорю: «А кто?» Он говорит: «Я классик». И вы знаете, он действительно классик, потому что в мировой фотографии он является мирового уровня мастером. Это наша беда, что мы сейчас как бы об этом забываем. Этот человек, обладавший вот таким мощным талантом педагога, фотографа, он был художником. Он не был фотограф в том смысле слова, которое мы вкладываем, – он не фиксировал реальность, он её создавал, потому что все его снимки – это лучшие памятники творчества этих великих людей. Он их запечатлел в лучшие моменты их жизни, в их лучших ролях, в их лучшем виде. И вот, глядя на их фотографии, ты можешь сказать, какая она была балерина. Та же самая Майя Михайловна в её «Неумирающем лебеде». И Владимир Викторович в «Спартаке», Екатерина Сергеевна. То есть он был, конечно, гений, он был Микеланджело фотографии. Это однозначно совершенно.