«Русская удаль». Яков Друскин и Даниил Хармс

Но на самом деле это то, что я вам говорил о борьбе, о критике друзей – это жизнь, это необходимо. Мы критиковали и Стерлигова, и Друскина. Ну, Друскин имел очень смешные... Вообще, я считаю, что чем интереснее человек, тем у него могут быть более примитивные, более примитивные недостатки, пороки там. А самое страшное – когда у людей простые достоинства и сложные недостатки, которые не поймёшь сразу и которые вообще, может быть, очень серьёзные. А простые... Я не знаю, это недостаток или достоинство – Яков Семёнович очень много умел выпить. И это вообще было извечной русской удалью. Слава богу, эта удаль теперь, по-моему, теряет популярность впервые за тысячу лет и даже больше. Потому что это князь Владимир, по-моему, сказал: «Веселие Руси есть пити». А Пушкин писал про кого-то: «Писал для денег, пил для славы». Вот это Яков Семёнович – выпивал пол-литра водки. И иногда только после этого он закрывал один глаз, потому что у него, видимо, двоилось. Но никогда не терял способности философствовать, никогда ничего не забывал, у него была огромная эрудиция. Он познакомил нас с сочинениями Майстера Экхарта. Войцеховский поехал, в Москве в Ленинской библиотеке взял читать Майстера Экхарта. Было такое издание до революции – Сабашниковых, братьев Сабашниковых, которые, по-моему, в 1913 году Майстера Экхарта напечатали. И в библиотеке ему сказали: «Странный у вас выбор, читатель. С 913-го года никто не взял эту книжку читать». Ну, на самом деле это интересная книжка. И Якову Семёновичу благодарен, что он нас познакомил. Но Яков Семёнович... Во-первых, его подвиг был в том, что он сохранил сочинения, чемодан с сочинениями Хармса. Хармс... я его видел один раз. И что-то в нём было, что его невозможно забыть. И тогда он вообще отличался от всех людей. Сам Яков Семёнович был талантливый очень музыкант, но он бросил музыку, то есть он играл, играл очень хорошо, но он стал учителем математики и был удивительный, конечно, учитель. Очень многое зависит от учителя. Если какой-то плохой учитель математики, то часто люди вполне развитые не могут – дети, я говорю – не могут освоить математику. Всё от учителя. Он замечательный учитель был. И это вообще интересная была школа. Это была заочная школа, заочная средняя школа, где можно было кончить школу, не учась в школе, ну, там сдавать только экзамен. И туда под... Там собрались замечательный физик, замечательный историк – все замечательные были. Вообще учителя, учитель – это очень хорошая профессия, но это дар. Человек образованный очень часто не может быть учителем. И опять всё дело в любви, потому что если учитель с любовью к своим ученикам – он может всему научить. Так, о Якове Семёновиче... Ну, я один раз по телевидению рассказал, что Яков Семёнович, Хармс и Петров ходили по пивным, а в Петербурге, в Ленинграде не было кафе, то есть было, по-моему, одно только на Невском проспекте – это «Север», называлось тогда «Норд». А были пивные всюду. И от пивных у меня впечатление… Когда мне 4 года, у меня была няня Нюша, которую я люблю до сих пор страстно, замечательная няня – до пяти, до шести лет, по-моему, она у нас была, у меня, и я её любил, люблю. Так вот, у няни были женихи. Вообще эти няни были... Она была неграмотная. Все эти девушки, из деревни приехавшие, очень быстро... Они были из крестьянских семей, в деревне коллективизация началась, голод, девушки поехали в города. Нюша была красавица, умница, и у неё были женихи. Я помню даже некоторые имена – матрос по имени Ефим. У него был другой ещё товарищ, матрос тоже. А ещё был Саша-жених, который повёл меня в пивную сразу, куда-то отослал Нюшу. В пивных этих были ещё старые официанты. У них были какие-то... Совсем отличались дореволюционные люди, да. Почему я это рассказываю – потому что Хармс с Друскиным и Петровым ходили в пивные, там разговаривали. И темы были философские – о «ничто». Вообще ОБЭРИУты, у них было открытие – это бессмыслица, что нужно покончить со смыслами. Даже Хармс писал: «Господи, вооружи меня в борьбе со смыслами». Ну и вот, значит, они разговаривали и пили водку, а заметили, что у Петрова борщ не уменьшается, а увеличивается. А потому что в пивной что взять? Значит, водку и борщ. Да. И я об этом рассказал, когда меня спрашивали что-то о Хармсе. Я не знаю, я рассказал. Галеев, знаете, московский галерист, он позвонил на телевидение: зачем рассказывать об алкогольных пристрастиях ОБЭРИУтов? А телевидение сразу позвонило мне, рассказало. Я позвонил Галееву и хотел ему объяснить, что это русская удаль – пить. Это вызывающая восхищение и уважение черта – способность пить. Филиппов, например, комик, он мог остановиться в буфете Театра Комедии, где молодой артист пил водку. И он говорил: «Не по таланту пьёшь», – то есть что пить мог только талант. И чем талантливее – тем больше. Да, так вот пьянство было особой удалью. Великий артист – это был Симонов, знаете, трагик. Это тоже эпизод, наверно, я рассказываю о нём. Он, будучи во время войны в эвакуации, выступил перед детьми, его пригласили. Он сказал: «Дети, я люблю детей, я крещу их на ночь. Что я вижу? Красные галстуки. Вон отсюда!». Этот эпизод, представляете, война, это в Екатеринбурге. Дошло до Сталина. Сталин умел сказать. Он сказал: «Симонову не прощаю. Петру прощаю». Потому что Симонов сыграл Петра в фильме. Так вот я хочу сказать, что эта русская удаль имела свой смысл тогда, в тоталитарном режиме. А в России всегда был тоталитарный. Потому что пьяный человек как бы отрицает законы уже тем, что он пьян.