Киевская юность моей мамы, Натальи Шпиллер

Вы знаете, мама – киевлянка. Она окончила Киевскую консерваторию. Кстати, я же говорю – мир тесен. У нас был очень красивый, интересный актёр Константин Константинович Михайлов. И мама говорит: «Подожди. Михайлов. Он Константин Константинович?» – «Да». – «Так он сын Константина Николаевича Михайлова?» Я говорю: «Мам, я не знаю». А Константин Николаевич Михайлов был замечательный пианист, ректор Киевской консерватории. Мама даже не закончила Киевскую консерваторию, потому что тогда на дипломы никто не обращал внимания. Она подошла к диплому, и в это время приехали какие-то – сейчас это называется продюсеры, тогда антрепренёры. Они её послушали на дипломе и пригласили петь в Самару. Дело в том, что у них был дом в Киеве. Он стоял до последнего времени недалеко, на углу Рейтарской и Малой Владимирской. Я там была, когда гастролировала с театром. Мамин отец был архитектором, а дед – генералом, Алексей Логинович Шпиллер. И вот это был их дом. Когда мама уехала. . . Семья. . . Дед умер, когда уже началась революция. И, как мама потом говорила про «Белую гвардию», придя на наш спектакль, она сказала Хомскому: «Павел Иосифович, ну вот это так, а вот это вот так». Он говорит: «Наталья Дмитриевна…» – «Ну что вы хотите? Я же в Киеве росла. Я же помню. Возьмите “Белую гвардию” – всё ясно. Сегодня немцы, завтра Петлюра, потом ещё кто-то. Кто у власти? И вот это, вот это». И в это же время… А как полагалось? Внук генерала, мамин брат, Всеволод Дмитриевич Шпиллер, впоследствии протоирей, отец Всеволод Шпиллер, был в кадетском корпусе. С кадетского корпуса его увезли за границу. Увидели мы его потом в первый раз в 1948 году. Ну, это уже отдельно. Сестра старшая, Вера, вышла замуж. Муж у неё был инженером по сахарным машинам, и они уехали на сахарный завод куда-то. Бабушка с мамой остались. Они вели полуголодное существование. Единственное, что бабушка говорила: у них был большой дом, и вся мебель была в чехлах из сурового полотна. Разрезали эти чехлы, она шила фартуки, вышивала, продавала на базаре и меняла. Бабушка была певицей, у неё было серебро и ещё какие-то ценности – всё это потом продавали на базаре. Так они как-то продержались. Вы знаете, когда потом у мамы спрашивали: «Наталья Дмитриевна, а вы бы хотели вернуться, снова быть молодой, начать всё заново?» – она отвечала: «Ни за что! Мне было так трудно. Мы были никому не нужны. Все эти двери, которые сейчас передо мной распахиваются, тогда закрывались перед моим носом. Если приглашали куда-то попеть, то бежали и покупали булку и кусочек масла – хоть что-то». Поэтому, когда её пригласили в оперу в Самару, она, конечно, с удовольствием туда поехала и стала там петь.