1945-й год. Концерт Победителей в Вене

А потом, хм, папа был то в Москве, то к нам приезжал, то снова он был в Москве, потому что в Москве ещё продолжала существовать Консерватория. И наступил 45-й год. 45-й год, наши войска в Вене, а там был такой, он был, я не знаю, могу и ошибиться, как это называлось… ну, в общем, представитель, тогда не было ещё посольства, ну, в общем, представитель по дипломатическим связям, совершенно невероятная личность, Евгений Дмитриевич Киселёв, который впоследствии был в ООН заместителем У Тана. И вот это был июль 45-го года, и он, походивши, походивши, подумавши – на нас же смотрели как на зверей совершенно, боялись же – и он договаривается с Коневым, который был там, чтобы приехали артисты. И приезжает бригада – Оборин, Ойстрах, Кнушевицкий, Шпиллер, Макаров – пианист, Алексей Петрович Иванов – баритон и две балетные пары: Капустина – Борисов, Уланова – Преображенский. Вот такая бригада приезжает. То, как они волновались… Причём, вы знаете, у меня до сих пор сохранились ноты, они же проходили, это была таможня, не таможня, треугольнички-штампы на всех нотах с разрешением на пропуск. У меня есть… Дело в том, что мама с бабушкой были, что называется, очень тесно всю жизнь связаны. Бабушка всегда бывала на всех её концертах, ну, одна жизнь была, это было одно существо. И так как телефонов не было, писать… июль 45-го года, и мама писала, каждый день она записывала всё, что с ними было. Поэтому я всё это подробно знаю и помню, у меня эти тетрадочки есть. И вот концерты. Если я не ошибаюсь, первый концерт был трио. В этом золотом зале, вот который нам иногда показывают, с выбитыми стёклами, русские играют трио Бетховена? Но они играли Бетховена, они играли трио Чайковского, они играли Рахманинова. Причём, дальше был симфонический концерт, но солисты: Оборин, Ойстрах, Кнушевицкий. Первый концерт Чайковского, Концерт Чайковского для скрипки, Вариация на тему рококо – Кнушевицкий. Причём вот мама вспоминала. И все же друг за друга болеют, как вы можете понять. И мама вспоминала: выбитые стёкла, гуляет ветер и начинается буря страшная, и была страшная жара перед этим. В общем, она говорит, когда Давид Фёдорович кончил первую часть Чайковского, она говорит, у него со скрипки так тёк пот, что была лужа на полу. Вы себе представляете? Он начинает вторую часть, буря начинается. Причём, он говорит, ползала сидят с партитурами. Венцы же были тогда очень образованные. И такая буря, что… а рамы остались, стёкол нет, всё это гуляет, ветер воет. И был момент, когда Давид Фёдорович остановился, оркестр остановился, он, публика головы не повернули, они посмотрели друг на друга с дирижёром и продолжали дальше. И дальше шла серия концертов. После этого мама поёт: Чайковский, Рахманинов, Шуберт, Равель. И у Равеля есть такое произведение, называется «Хабанера», ну, сольфеджио оно поётся, без слов. И кончается эта «Хабанера» на очень высокой ноте, она этим завершала программу. В ложе сидят, значит, папа, Давид Фёдорович и Оборин, все ж друг за друга. Мама кончает эту «Хабанеру», и в зале начинается буквально вой, ор, крик. А у них полагается иногда и повтор, бисировать, то же самое при… И мама говорит: «Я так стою и кошусь на ложу». Не говоря о том, что у них с папой был невероятный, ну, в общем, оба музыканты и оба очень друг для друга это были большие авторитеты. И мама так косится, и папа ей показывает. Ну, кланяется, всё. И потом она что-то стала петь на бис, но уже не «Хабанеру». Но она говорит… и потом она говорит: «Светик, ну, а почему, почему ты мне показывал, что не надо?» Он сказал: «Наточка, второй раз ты могла бы так не спеть, а вот этого не надо». И потом маму приглашают в оперу, приглашают её петь Чио-Чио-сан. Дирижирует такой Жозеф Крипс, который потом приезжал в Москву, здесь дирижировал, мы все с ними познакомились. Замечательный дирижёр. Ну и там, в общем, как вам сказать, дело в том, что сейчас почему-то мода такая – все поют на всех иностранных языках. И, кстати, не последние люди были в искусстве, которые восставали против этого и считали, что нужно писать на языке, петь на языке страны, особенно, ну, в операх. Это была мама и Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Ну… И такая, значит, картинка: мама по-русски, Сузуки, с которой у неё дуэты, и всё, по-немецки, она австрийка. Дермота – Пинкертон, и уже кто там был, Шарплес, я не знаю, но достаточно уже трёх. И мама, ну, мало ли что, понимаете, да ещё он ей, а она отвечает, и так далее. Причём, когда они были на репетиции, на сценической, и мама говорит: «Когда я встала на колени, я только подумала – ой, у меня, кажется… у неё такие сандалики были, 45-й год… ой, не помню, у меня там стёртая подмётка или нет?» Вот это её заботило, чтобы не уронить престиж московской солистки. И мама говорит: «Ну что делать?» Ну и, значит, как мама их называла «мои мальчики» – папа, Давид Фёдорович, ну, с ними были переводчики. И был такой у неё переводчик Павлик, и она говорит: «Павлика в кулису с клавиром». Посадили Павлика с клавиром в кулису. Ну, и, в общем, когда последняя сцена, она уже прощание с Пинкертоном, и после этого, и взять себя на ручки, и… ну, и так далее. Мама говорит: «Чувствую, говорит… она говорит, я так покосилась в кулису – облокотившись на клавир, Павлик сидит и рыдает. Тут я поняла, что надо выплывать самой» – выплыла. А знаете, что интересно? Машина, хотя гостиница была недалеко, машину, толпы стоят, мама смотрит, где папа, Давид Фёдорович, Лев Николаевич. Они и дойти до этой машины не могли. Она села в машину. И мама говорит: «И о ужас, я чувствую – машина трещит, дверки». И она не поняла, толпа подняла машину на руки и несли до гостиницы. Слава! Прекрасно! Мама говорит: «Ничего страшнее я в своей жизни не испытывала. И думаю, Бог с ней, вот с этой радостью толпы, я бы пешком лучше дошла». Ну, вы знаете, вот помимо этого, они были много и… там Конев их принимал, и они были, когда на вручении наград нашим лётчикам, и она рассказывала, как молодой лётчик, который получил Героя, подходил к Улановой и говорил: «Галина Сергеевна, ну, снимитесь со мной, у меня бабушка, знаете, такая замечательная, такие пироги печёт. Вот я с вами снимусь…» А Галина Сергеевна говорила: «Милый, да это лучше я с вами снимусь, у вас вот звезда Героя». Ой, – потом он уже говорил: «Галина Сергеевна, печёнку будете трескать?» Она говорит: «Будем трескать». И вот, знаете, вот они все всегда так вспоминали это, но Вена была сражена, потому что тот репертуар: Шуберт, ну, Чайковский, которого они… Чайковского меньше, Рахманинова они, оказывается, знали, потому что почему-то в тот период Рахманинова больше, так сказать, дирижёр, пианист, а, ну да, композитор. Ну и случился такой случай, когда было объявлено три концерта: виолончельный, скрипичный и фортепианный Хачатуряна. Сыграли. Первый играл Давид Фёдорович, потом папа, а потом оказалось, что партитура исчезла. Ну, посмотрели туда-сюда, и Лев Николаевич – причём объявили, что исчезла партитура. Было так «гу» в зале – и он играл повтор концерт Чайковского. Вот так. Но вы знаете что – вот мой большой друг, журналист Погоржельский, который мне привёз какие-то рецензии, уже совсем недавно, когда вспоминали вот эти гастроли. Покорили Вену? Может быть. Но главное, Вена поняла, что Россия не в сосновом бору находится, и не медведи здесь ходят, а выходят люди во фраках и играют Шуберта, Моцарта, Бетховена. Вот так.