Разговор Хрущёва с Мао Цзэдуном

На следующий день — приём у Мао Цзэдуна. Без всяких задержек. Мы только пришли в себя после самолёта — всё-таки далёкий путь, нужно было привести себя в порядок. И, можно сказать, даже без пересадки оказались в Чжуннаньхае, в кабинете Мао Цзэдуна. Я не знаю, нужно ли описывать обстановку. Ну, бросилось в глаза — хотя я там уже неоднократно бывал, — огромное кресло, диван, прям как для слонов. Европейский, конечно, очень громоздкий. Не китайская тонкая мебель, а вот такие — громоздкие. Я не знаю, чьё это. Может, это уже наше влияние, наши специалисты, либо сами китайцы это сделали под Европу. Ну, во всяком случае, всё это показалось как-то очень неуклюже. Мао Цзэдун сохранял достоинство, надо сказать. И хотя отношения у нас уже были другими, он всё-таки держался. Китайцы умеют это, мы должны это иметь в виду всегда. Но всё-таки не было уже вот этого: «Вы — старшие братья, на пьедестале, а мы — младшие», такого самоуничижения. Этого уже в разговоре не было. И хорошо. Всё-таки это «старшие братья» — это вежливое обращение. У китайцев принято: называют своего друга старшим братом, даже если он вовсе не старше. Это почтительность. А мы, ну что, мы приняли это как должное: «А, старшие братья — хорошо». Нас возвели на пьедестал. Ох, как замечательно на этом пьедестале — старшие братья, нам поклоняются, с нами считаются. Но ведь это условность. Это нельзя воспринимать как действительность. Это — вежливость. А вот здесь этой вежливости уже не наблюдалось. Поначалу Никита Сергеевич, со свойственной ему манерой, был очень многословен, рассказывал об обстановке в стране. Конечно, много успехов, но и недостатки. Ну, речь его я переводил, кстати. Речь была очень сумбурной, я бы сказал — отнюдь не литературной. Когда переводишь, сразу видишь там мусор — слова-паразиты, совершенно ненужные. Но он так говорит. У него такая манера — он мало обращал внимания на лексику, на семантику, и особенно на артикуляцию. Ну, это его стиль, как обычно. Мао Цзэдун принял это к сведению, ничего особенного. А потом коснулись темы ядерного оружия. Вот здесь впервые Мао Цзэдун заговорил о нём. В сорок девятом году, когда он был в Москве на чествовании Сталина — 70-летие, и когда вёл переговоры со Сталиным, были эти ночные беседы — я об этом написал — этот вопрос вообще не поднимался. И вот Мао Цзэдун, выслушав Хрущёва, ухватился за один нюанс. Хрущёв сказал, что обстановка международная опасная, вот — ядерное оружие. Мао Цзэдун говорит: «Вот, вот это нас интересует. Мы хотели бы попросить у вас, у Советского Союза, дать нам ядерное оружие. Атомную бомбу». Так прямо. Хрущёв не ожидал такой прямой постановки вопроса, потому что Мао перед Сталиным этот вопрос не ставил. А у нас уже тогда была бомба. Хрущёв, как человек находчивый, сказал: «Но зачем вам? У нас есть. И мы, слава Богу, будем защищать и себя, и вас. Как свою землю будем Вас защищать. А оружие у нас хорошее, знаете — ракеты, ядерные бомбы. И точное, знаете. Если надо, дак и муху на Луне поджарим». Он говорит: «Тем более. Мы коммунисты, у нас общие задачи. Пожалуйста, поделитесь с нами». — «Да нет, зачем же вам?» — и так далее. Хрущёв уходит от вопроса. Тогда Мао Цзэдун говорит: «Ну, раз вы не хотите поделиться оружием, может быть, технологию дадите? Технологию производства атомной бомбы?» Хрущёв говорит: «А это вам зачем? Зачем вам производить бомбу, которую мы уже сделали? Это вас разорит. Вы знаете, что значит бомба? Это вот — электричество. Всю страну отключите и всю энергию пустите на производство. Зачем вам это?» Ушёл. Ни бомбы, ни технологий. Ну, тогда Мао Цзэдун говорит: «Хорошо. Обойдёмся. Своими силами справимся, надеюсь, с американским бумажным тигром». И вот тут Никита Сергеевич допустил промах. Он говорит: «Да, бумажный тигр, бумажный дракон, а зубы-то у него ядерные». Ну, ясно, это был жест в сторону Мао Цзэдуна. Он тем более должен был отреагировать, но, по соображениям, видимо, тактики, не стал развивать это. Не стал опять говорить: «Вот, тем более...» — обошли этот вопрос. Напротив, Мао Цзэдун прибег к такому интересному ходу. Говорит: «Да, вот Вы сказали, что у вас с продовольствием плохо, а у нас, знаете, изобилие. Столько зерна произвели, столько риса, пшеницы — не знаем, что делать, куда девать. Может, Вы дадите совет нам?» Хрущёв говорит: «Вот это впервые слышу, что вы не знаете, что делать с изобилием. Мы, обычно, не знаем, как справиться с дефицитом. Вот это — я ещё могу там что...» Конечно, это был ход. Это Мао Цзэдун сознательно сделал такой ход. Подумайте — почему так. После этого там что-то такое было промежуточное. И перешли к проблеме культа Сталина. Вот здесь Мао Цзэдун пошёл в наступление. Он сказал: «Что же вы приняли решение на съезде — 20-й съезд и последующие — вы выступили против Сталина. Ну как вы могли? Вы — коммунисты, и мы — коммунисты. Как вы могли в одностороннем порядке поступить так со Сталиным?» Хрущёв говорит: «Ну, он принадлежит нашей партии, это наш внутренний партийный вопрос». — «Как — внутренний? Сталин, Вы сами признавали, был вождём мирового пролетариата. Разве можно сводить его только к одной стране? Сталин принёс такую огромную пользу и нам — китайской революции, китайским коммунистам. Как вы могли, даже не поговорив с нами, не посоветовавшись, вдруг принять такое решение? Это что?» Хрущёв доказывал: «Это партийное решение, это наш внутренний вопрос. Сталин — продукт нашей партии, нашей идеологии. Мы несём ответственность, мы должны были...» — «Что вы говорите? А Сталин — в китайском вопросе, в других международных делах, в судьбах других компартий — разве принимал меньшее участие? Как всё это можно сбросить со счетов и вот так решать?» Словом, здесь вот произошло главное.