Вавилонская башня, попугай и другие символы перевода

Ну, у переводчиков в мире, в основном, идёт два символа. Первый, основной, известный всем переводчикам, – это Вавилонская башня. Вавилонская башня – библейский миф, совершенно замечательный миф о том, как была предпринята попытка соорудить башню до небес, как её сооружали люди, которые говорили на одном языке, и решили настолько возвыситься над собой, что построить башню туда, прямо к Богу. Что, естественно, Богу не понравилось, поэтому единственное, что Он придумал – и это мы видим на протяжении всей истории человечества – самое простое, что нужно сделать, это помешать им друг с другом общаться, смешать языки. Ну и вот, тем не менее, всё-таки нужно как-то общаться. Кстати, у Апостола Павла, по-моему, в Первом послании к Коринфянам объяснение немножко другое, объяснение такое: что, я имею в виду, перевод, именно толкование, объяснение перевода, толкования – не то чтобы просто общаться, поэтому возникает перевод, а что нужно проповедовать, нужно, собственно говоря, идеи Христа как-то всё-таки доводить до сознания людей, говорящих на разных языках, – и поэтому возникают, как он там пишет, «толкователи». И вот толкование – это тоже такой вот дар, дар Божий, который необходим именно для этого. Ну, иногда, кстати, вот этот библейский миф считают неким таким донаучным обоснованием, гипотезой моногенеза – о том, что действительно язык образовался в одном месте, и потом уже разошёлся по разным регионам: сначала диалектально и прочее-прочее, а потом уже и межязыковые различия пошли. На мой взгляд, этот миф говорит о другом, и, в общем-то, я не одинок в этом плане – об этом ещё и Трубецкой немножко писал тоже. Дело не в том, что язык был один. Там был общий язык. И вот этого общего языка просто не стало. Его запретили. Ну, Бог его запретил, этот общий язык. Потому что нельзя смешать языки. Как можно смешать один язык в разные языки? Сам еврейский глагол – «смешать». Он смешал, путал, мешал. Да, я не помню – balal, поэтому Вавилон – это где-то balal. Как можно смешать один язык так, чтоб получилось много? То есть это не смешение, наверное. Дело в том, что просто этот язык перестал существовать – как перестал существовать русский язык на постсоветском пространстве. Он был один язык, да, был один язык, была великая идея – это очень похоже на Вавилонскую башню, да, идея построить такое коммунистическое общество, бесклассовое и прочее-прочее, то есть приблизиться вообще к такому божественному, к райской жизни. Такая вот идея была, но она оказалась несостоятельной. И в какой-то момент лопнуло всё, а лопнуло всё: лопнул и язык, прекратил существовать как общий язык для всех остальных. Сейчас в Таджикистане, в Киргизстане, в Узбекистане на русском языке вот эти вот дети уже не говорят, и более старшие уже не говорят, а прошло-то всего не так много лет, но всё – они этот язык уже не используют. А раньше, раньше он был. И вообще все проблемы, все проблемы в военных конфликтах не могут обойтись без проблем, связанных с языком. И мы ж на Украине видим то же самое. С чего всё началось? Тоже с языка. Вот. Поэтому перевод – да, у переводчика, оказывается, здесь вот и, да, и Вавилонская башня – это как символ того, что перевод способен объединить народы, показать то, что люди могут говорить хотя бы благодаря переводчикам таким образом, чтоб друг друга понимать, и переводчики должны помочь людям понимать друг друга. Поэтому вот этот первый общий такой символ – Вавилон. Второй символ общий связан с тем, что перевод – это процесс герменевтический, поэтому Гермес тоже является одним из символов перевода. Ну и у нас – это попугай. А почему попугай? Потому что есть такая, опять-таки, легенда – она, конечно, ничем не подтверждена, – что в Древнем Карфагене существовала каста переводчиков. И вот эта каста переводчиков пользовалась особыми правами. У них был особый внешний вид – они все были наголо бритые, такие вот замечательные юноши, и у них на плече была татуировка. Ну, если вы сейчас встретите наголо бритого юношу крепкого телосложения с татуировкой, наверное, вы не подумаете, что он переводчик, но в Древнем Карфагене это были переводчики. И вот у них татуировка была в виде попугая. Попугай с развёрнутыми крылышками – это тот, который мог переводить с двух языков, а если сложенные крылышки – то мог переводить только с одного. Поэтому попугай является тоже для нас символом, символом перевода. Но и, конечно, символом перевода для нас, так же для нас, именно для нашей цивилизации, хотя китайцы к этому тоже приобщаются, но для нашей, в основном христианской цивилизации, является Блаженный Иероним в православии, либо Святой Иероним, как его называют, если в католичестве он Святой, переводчик Библии на латинский язык. Это IV–V век, Святой Иероним, канонизированный уже католической церковью. И сейчас вся Европа ведёт богослужение по его переводу, по латинской... Ну, сейчас они, конечно, уже переходят на национальные языки во многом в своих церквях, но тоже частично богослужение всё равно идёт на латыни. И вот эти латинские тексты – это тексты, переведённые Иеронимом. 30 сентября – это день его смерти, то есть день памяти. И вот ещё в конце 50-х годов Международная федерация переводчиков предложила 30 сентября назвать Днём переводчиков. И вот с тех пор он идёт как День переводчика. А не так давно по предложению представителя, по-моему, да, постоянного представителя Белоруссии на Генеральной Ассамблее Организации Объединённых Наций было принято решение о том, чтобы сделать 30 сентября уже официальным международным праздником – Международным днём перевода. Не переводчика, а именно Международным днём перевода. Так что 30-го мы празднуем, обязательно мы проводим научные чтения, либо научные конференции, либо ещё что-то. 30 сентября – это наш вот Международный день перевода, официальный праздник. И вот в живописи очень много полотен, посвящённых Иерониму, с ним связано очень много историй самых разнообразных. Эти все истории как раз на полотнах отражены, то есть, вообще личность довольно известная. Он считается одним из отцов церкви. Это наш небесный покровитель. Соответственно, его изображения встречаются довольно часто во всех наших переводческих объединениях. Ну вот, как я говорил, ковёр фламандский – это уже наша придумка, потому что то, что можно было прочитать у Сервантеса в «Дон Кихоте», – это мысль о том, что перевод – это, к сожалению, фламандский ковёр, но только фламандский ковёр с изнанки. Правда, ковёр хороший, дорогой, нам жалко от него отрезать подкладку, чтоб посмотреть на все эти уголки, но мы рассказываем про то, что да, с изнанки это будет то же самое, только хуже. Вот, собственно говоря, о символах – то, что можно сказать.