Отечественная школа перевода

И что интересно, Гак учился, а его учителем был Яков Иосифович Рецкер – замечательный тоже человек, преподававший в Военном институте в то время, человек ещё старой, старой формации. Потом, после 56-го года, он уже ушёл в институт Мориса Тореза, там он где-то преподавал, и там он тоже взрастил большую-большую плеяду замечательных переводчиков. И Рецкер это использовал. Причём, что интересно, будучи учителем Гака, когда он писал свою работу, не написал, что эта идея идеологического подхода была, в общем-то, предложена именно Гаком. И вот так вырисовывается такая очень интересная вообще схема. Все они были люди, которые с большим уважением, не скажу пиететом, но именно с большим уважением относились к своим учителям. И вот Рецкер писал, что его учителем был Андрей Валентинович Фёдоров. Ну, Фёдоров – это тоже, в основном, Ленинградская школа перевода, это человек, который в 53-м году заявил о том, что есть такая наука о переводе. Рецкер писал о том, что Фёдоров – его учитель. Миньяр-Белоручев и вся эта плеяда военных переводчиков, выпускников Военного института, писали, что их учителем является Рецкер. Ну, вот сейчас мы говорим, что нашими учителями являются, соответственно, Миньяр-Белоручев, Гак – вот эта вот плеяда. То есть так расширение идёт, некая такая пирамида исследователей в области перевода, она, в общем-то, где-то сейчас становится всё более и более широкой. Но самое главное, всё-таки, я считаю, что это достоинство нашего факультета – это сохранение научной, той самой научной мысли, той самой научной традиции, которая была заложена вот этими основоположниками. Конечно, она развивается. Развивается, но то, что они сделали, – они сделали такой колоссальный скачок вперёд в этой области, после которого остаётся уже, в общем-то, где-то какие-то вещи уточнять, какие-то вещи развивать. Но у них нет противоречий, нет того, чего сказал бы: «Нет, это неверно, это не так». Всё, что вот они написали, – вот эта вот плеяда, я скажу так, великих, конечно, лингвистов-переводчиков Военного института – это основа вообще науки. И здесь я хочу сказать, что, конечно, очень обидно, что на Западе их не знают. На Западе их не знают. На Западе там иногда, иногда слышно имя Фёдорова, иногда, но не более того, а уж про школу Военного института никто не знает – она была самая мощная. В общем-то, выпускники – это не только Гак, не только Миньяр-Белоручев, это, конечно, ещё и Швейцар, это ещё и Бархударов, это и Колшанский, и многие другие – они, конечно, стоят у истоков, и не только стоят у истоков, но они во многом разработали вообще лингвистическую теорию перевода. По-русски не читают. По-русски не читают. Русский язык не читается. Поэтому всё, что написано на русском языке, считается периферией науки. Это наша беда. Это не наша... ну, это не наша беда, это не российская беда – это беда развития мировой научной мысли, то, что вся научная мысль у нас в послевоенный период, она вся у нас сконцентрировалась на английском языке. Только то, что написано на английском языке, заслуживает внимания – всё. Всё, что написано на других языках... А гуманитарную науку нельзя описать на чужом языке полностью, потому что в гуманитарной науке много есть таких вещей, в которых сохранение национальной идентичности, выраженной национальным языком, просто необходимо. Иначе понять это нельзя. Понять нельзя русскую философию полностью, если она написана на другом языке, как мы ни стараемся это сделать. То есть в технических науках это может быть проще, хотя я не знаю, насколько там все люди достаточно хорошо друг друга понимают. И поэтому, понимаем, так вот и получается, что да – российская наука это некая, некая такая вот периферия в силу того, и только в силу того, что по-русски просто никто не читает. Вот.