Высокое служение

Они были, действительно, мастерами. Они, учителя, были учителями по жизни. Не те, которые вот математику, да, правильно составили теорему и получили оценку. Они были учителями по жизни. Отношения между людьми, как говорить, о чём говорить. Постоянно была вот эта тема разговора: какая постановка в БДТ Товстоногова, какая литература. Мыльников рассказывал, как он встречался с Шукшиным, с Твардовским, о чём говорили. С композиторами он дружил, Щедриным, вот, он рассказывал. Он говорил: «Мы сидим, – говорит, – однажды в каком-то собрании, и со мной сидит Родион Константинович Щедрин. И он листает партитуры. Я так посмотрел, говорю: "Слушай, Родион Константинович, как красиво эти ноты-то, закорючки!" Он говорит: "Андрей Андреич, понимаешь, это не красиво, это я написал. А я вот помню, когда приехал Игорь Стравинский, как он писал свои партитуры. Боже мой, как красиво он эти значки ставил". Я, – говорит, – попросил у него: "Игорь, дайте мне, пожалуйста, я отпечатаю, только подпишите, я в рамку, это произведение искусства, вот эта каллиграфия". Он говорит: "Пожалуйста". Вот тут же». То есть, видите, какие вот, не просто там на машинке, да, или на компьютере, или по телефону, это всё руками делалось, и очень красиво. Вот. Красиво написать текст. Ведь Мыльников нас учил не только, как говорится, писать, рисовать и компоновать. Орнамент, текст надо красиво написать. Вот. Оформить очень красиво работу. Подача чтобы была. Одеваться надо соответственно. Он часто приходил, вот так смотрел на палитру и говорил: «Да что, ты не можешь почистить палитру-то? У тебя ж курятник. Ты в курятнике хоть раз был?» Я говорю: «Был». – «Вот у тебя курятник». Значит, это всё, гора таких красок. «Чисто чтобы было!» Ну, мы себе делали. Кисти, чтобы чистые были. Я уже у него преподавал в мастерской, и он рассказывал: «У меня вот там 20 с лишним палитр. Есть палитра Делакруа, есть палитра Жерико, палитра Мане, разные по форме дощечки. Есть у меня липовая палитра, кленовая палитра, есть даже из эбенового дерева, мне привезли палитру, лёгкая такая. Они разные. Я вот сегодня писал на кленовой палитре. Я краски выдавил, писал холстик, обнажённую фигуру писал по памяти небольшую. Чувствую, вроде бы ничего получилось. Я аккуратно краски снял, положил на стекло, чтобы ни масло не засохло. Потом ваточкой вытер палитру, кисти вытер и поцеловал палитру: “Спасибо, родная”». Понимаете? Вот, вот это отношение. Не просто так, вот художник, вот у нас говорят, вот художник Зверев там пил, курил, говорят, спал, где ни попадя, надо быть такими. Надо быть, как Леонардо да Винчи, чтобы художник писал портрет д’Эсте, а тут играл оркестр, запахи цветов, пахло духами, красивые женщины в роскошных нарядах. Не надо быть шахтёром от искусства. Поэтому спор Микеланджело или Леонардо, вот я за Леонардо. Красота всегда важнее. И люди, которые находятся в каких-то стеснённых обстоятельствах или в сложных, время пройдёт, и они всё равно, как говорится, любят красивых женщин, хотят иметь красивые дома, красивых детей и так далее. Красивую одежду. Нельзя, как говорится, быть некрасивым. Искусство требует красоты. Что бы ни было в Италии или в Греции, войны, эпидемии, нашествия, да? Мы смотрим искусство Италии эпохи Возрождения, какая красота. А ведь там как раз бушевали все эти грабежи, эпидемии. Но мы же это не видим, мы видим, что осталась вот эта вот очаровательная совершенно. Как ни смотришь, какая красотища, какие образы, как нарисовано всё, как написано всё. Вот главное, и Мыльников всё время об этом говорил. И ещё раз повторяю, вот он положил нам мостик, по которому мы все с таким удовольствием пошли. Никто другой этот мостик не клал, потому что наша советская живопись, надо отдать ей должное, она великая живопись, но, в общем, старались опираться на нашу родную почву. Вот надо было ехать на творческую дачу, писать этих лошадей, мужиков, снег, берёзы писать, надо было ехать куда-то на стройку, писать шахтёров, писать металлургов. Вроде бы так всё. Вот. Но Мыльников начинал прививать это всё от искусства Древней Руси. Почему он первый поехал после войны в Киев, чтобы снимать разрушенные мозаики Кирилловской церкви? Они снимали это всё на картон, а потом здесь 2–3 года, 4 набирали это всё. Теперь это всё в нашей лаборатории, мы смотрим, восхищаемся. Делали студенты, которые у нас ещё стали профессорами, уже стали пожилыми, но вот они это всё делали. Чтобы потом осталось. Не просто так вот, намазал с граффити, написал непотребное слово. Всё было на высоком таком человеческом, таком образце служения искусству. Не просто «Я – артист, я – художник», а именно служению. А если ты служишь, то не имеешь права лгать. Это служение где-то близко к служению священника. Он же не может, как говорится, думать об одном, а говорить другое. Он должен говорить то, что ему, как говорится, приказано свыше. Ну, и нам приказано.