«Триединое царство»: архитектура, скульптура, живопись

Это было время великих режиссёров, великих актёров, великих художников и скульпторов. Именно такое было время, как мы называем, золотая, золотые года 60-х – 80-х, когда строились такие объекты, как дворец съездов, вот где он создал эту голову Ленина. Тоже любопытно, как он рассказывал, как это всё получилось, когда одна эпоха сменила другую. Сначала была эпоха сталинского ампира, когда изобилием строились станции метро, небоскрёбы в Москве и в Ленинграде тоже. Вот, Московский проспект, бывший международный, тоже с таким вот отношением, когда нужно было ставить знаковые башни, украшать высотные здания, фасады, подъезды и площади городов. Наш город античный. Если мы смотрим на наш город, то, начиная от его основания, в общем, Исаакиевская площадь и другие площади, такие как Площадь Искусств, всё античное, то есть обязательно в центре скульптура, окружение – дворцы или административные здания, роскошные, стильные. Ну, нам повезло, у нас Растрелли, Росси и так далее, Монферран. И как они удачно вписались. Мы не скажем, что здание Сената и Синода противоречит Исаакиевскому собору. Или памятник Петру, он как-то ломает эту площадь, он вышибает. Если мы скажем о памятнике Петру в Москве, работа Церетели, он вызывает разные разговоры, разговоры вызывает так или не так, по-другому, почему здесь, то у нас этого нет. Потому что всегда было триединое решение – архитектура, скульптура и живопись. Участие в архитектуре, скульптуре и живописи было необходимым. Это было такое триединое царство. И первые эти проекты, памятники после войны, памятники победы, закладывались именно так. Привлекались самые лучшие мастера, лучшие живописцы, лучшие скульпторы, лучшие мастера, которые могли отлить, собрать, вырезать из бронзы, отчеканить. Мыльников как раз работал с этими великими архитекторами: Сперанским, Каменским и так далее. Мне даже удалось, вот, Жук, вот, Прибульский, я начинал преподавать на архитектуре, и мне посчастливилось с этими великими архитекторами общаться, ловить каждое слово, вот как они ведут себя. Они были очень скромные люди, без какого-то эпатажа, не пытались выделиться, и они очень скромно себя вели. Они занимались только своей профессией. Они не рассказывали, сколько у них было жён, где они отдыхали, какая у них дача или машина, этого никогда не было. Вели себя очень скромно, отдавались служению своей профессии все, без исключения. Мне посчастливилось, вот, Мыльников как раз рассказывал много о Котове, известном архитекторе и академике, как требовал Котов, чтобы студент нарисовал просто гипсовую голову. Когда он подходил, долго-долго смотрел и потом говорил: «Ну, что, брат, сапог кирзовый ты нарисовал», потому что фон был так оттушёван, что блестел, графит блестел, а воздуха-то не было. Шли в наш музей, и там были образцы, вот, где был воздух, видишь, фон тёмный, но есть воздух, а у тебя кирзовый сапог, надраенный ваксой. Вот такие вот были моменты. Эти мастера на графике – Пахомов, Рудаков – потрясающие, которые любили книги, любили станковую живопись в графике, были мастерами, просто непревзойдёнными. Они учились ещё до революции, учились у таких мастеров, как Шиллингловский, Билибин, в общем, масса была, Матэ. Мыльников рассказывал о своих учителях, о своих товарищах, многие из которых погибли во время войны, пришло очень мало, только 1/20 часть. И вот их встречали здесь, в нашем вестибюле академии, и заботились. Зайцев такой Александр Дмитриевич был, который как художник, мы не знаем, написал ли он что-то, но он заботился о всех этих мальчишках, искалеченных войной, как физически, так и духовно. Он о них заботился, помогал устроиться в общежитие, найти заработок. Многие были после ранений. И вот так они учились.