«Человеческое» в скульптурах Михаила Аникушина

Я помню, что он тогда лепил Чехова. И такой Чехов у него был – сначала писатель, который вознёсся куда-то. Потом вдруг его лицо стало меняться. Он более 20 лет лепил эту скульптуру. Сначала Чехов стоял на постаменте, такой великий, весь в бронзе, весь в золоте – ни одной трещины, ни одной раковины. Вдруг он стал превращаться в человека – сначала сомневающегося, потом грустного. Сейчас этот Чехов стоит в Москве, перед МХАТом имени Чехова. Потом он стал каким-то неуверенным в себе. И он рассказывал, какой Чехов. Он говорил: «Всё время сомневался. Вот он кого-то обидел – почему он так сказал? О чём он так сказал?» И тут он привёл рассказ. Потом я это нашёл в книгах, в воспоминаниях. Лев Николаевич Толстой пригласил Чехова к себе. Лев Николаевич чувствовал себя неважно, лежал в постели. Пришёл Чехов. Сказали: «Чехов пришёл». – «Ну, пускай подойдёт». Лев Николаевич лежал в постели, Чехов сел, и два часа Лев Николаевич рассказывал, какие нынче плохие писатели – пишут не о том, революционные устремления, да и вообще... И, кстати, он сказал: «Ненавижу эти оперы и тем более ненавижу Шекспира. Ненавижу Шекспира. Должен с вами попрощаться. А, кстати, вы, Антон Палыч, ещё хуже, чем Шекспир. До свидания». Вот и всё. Такие вот парадоксальные слова: «А вы ещё хуже, чем Шекспир. Вот эти все Ромео – ненавижу это всё, это всё ложь. А вы ещё хуже. До свидания». Вот так вот передавать – это только Михаил Константинович проникал в суть Чехова. Да, вот он – вечно сомневающийся в своих возможностях, в своих героях. Ну, у него герои-то такие. Это же не Нагульнов, не Давыдов, который там, значит, с наганом. Они всё время о чём-то горюют, и всегда что-то их не устраивает. Они всё время в сомнениях, в каких-то... В общем, они считают, что неправильно живут, что надо по-другому жить. И он вдруг – вот из этого памятника – сделал такого человека, который близок. И однажды у нас были такие склонности, наглые такие – по молодости. Михаил Константинович уходил, а мы так тихонечко смотрели, что он сделал в этот день в мастерской. Ну, любопытно. И однажды ему заказали портрет Ленина из города Находки. Ну, бюст такой. И Нина, дочь, говорит: «Пойдём, посмотрим, там такой Ленин интересный». Это как раз конец 80-х. «Там такой Ленин». Мы так тихонько заходим в мастерскую, она включила свет. Ой, а там такой бюст – и Ленин такой грустный-грустный смотрит: «Что ж я сотворил-то?» Я ей сказала: «Папа, такой Ленин – оставь его». Но Михаил Константинович пришёл и всё это смял. Говорит: «Вы видели вообще?» То есть, он в Ленине увидел человека – вот этого несчастного человека. Не надо его хаять, не надо его ругать, поносить, срывать, потому что... вот человек. Он всё время видел внутреннюю суть человека. Вот как вот эти все святые старцы – они видели человека. Все твои беды, все твои радости – они в тебе это видели, что в тебе перевешивает. И Михаил Константинович был именно таким – замечательным, очень тонким человеком. Он вот точно, вот он тонко чувствовал психологию.