Полёт к Будённому

Все скважины были уничтожены уже по моему собственному велению, как говорят, потому что я встретился с Будённым уже, когда он совсем вплотную перебрался со своим штабом в Белореченское, станица такая, это недалеко, это полтора—двести километров от нефтяных промыслов. Мне сообщили о том, что, когда сообщили, что немец прорвал, это уже был август месяц, прорвал Ростов и погнал нас на юг. И сказали, что Будённый со штабом находится в Армавире. Ну, я тогда был в Грозном, сел в самолёт «У-2» и пошёл бреющим полётом в Армавир. Надо мной же Мессершмитты орудовали. Они, правда, шли со скоростью 350 километров, а я шёл со скоростью 150–170 километров. Двухместные, штурман и я. У меня горшетка была, я даже нажимал там, стрелял, но толку мало. Стал приземляться водитель на аэродроме, а я вижу: на аэродроме бегают танкетки, и когда в бинокль смотрю — свастика немецкая. Так куда же, задаю вопрос штурману: «Куда ты садишься? Ты видишь, что…» «Нет, – говорит, – это наши». Я говорю: «Зачем же они на аэродроме мотаются?». А их было штук десять или двенадцать. Но он всё-таки пошёл на посадку; мне пришлось наган вынуть, я ему в затылок поставил, говорю, если сядешь, я тебя застрелю, и сам застрелюсь, потому что я — самый прекрасный подарок для Гитлера: первый заместитель министра нефтяной промышленности расскажет, как забрать нефтяные промысла. Он испугался, поднялся; я его стал расспрашивать: «Ты почему садился?» «А я, – говорит, – садился, потому что моя семья там, жена и дочка в Армавире». Я говорю: «Так что ж ты государственные интересы ставишь ниже своих личных?» Сели; на всех аэродромах уже военные были и стали расспрашивать, что да как. Я говорю: «Вот, хотел посадить меня немцам». «Мы его расстреляем!» Я говорю: «Нет, этого делать нельзя». Отправили в штрафной батальон. Ну, не знаю, какова дальше жизнь. После этого я в Краснодаре высадился, сел на машину и поехал в Белореченское. Там я Семёна Михайловича разыскал на опушке леса, в подштанниках, в белой рубашке; он отдыхал, не знаю, может, что-то было. Он говорит: «О, Коля, это ты?» — а мы были в 1940 году заместителями наркома: я — нефтяной, а он — топливный; он был в сельском хозяйстве и отвечал за животноводство. В основном это коневодство; тогда было немало, около 35 миллионов лошадей, а сейчас и 5 миллионов нет. Ну, он мне отказал, отказал, значит, дачи команды по уничтожению, потому что я ему сказал, что огромное количество скважин, надо время для их уничтожения, — отказал и сослался на то, что ведь ты не видел, как моя кавалерия остановила танки, и сколько подбила? Я говорю: «Как это кавалерия может быть?». Вы знаете, когда я пошёл от него, уже с настроением таким разыскать телефон и дать команду номер один — уничтожать малодебитные, команда вторая — это среднедебитные, и последняя команда — высокодебитные скважины. Задержался, смотрю, нам офицеры начинают доказывать друг другу, кто больше подбил танк. Действительно, десять или одиннадцать танкеток было подбито. А как подбито? Не пушками, не орудиями какими-то, а уничтожили эти танки, забросав их горючим, ке... ну, керосином, бензином, и этим самым поджигали команды, ну, как водителей танков или танкеток. Но я, несмотря на это, всё-таки дал команду по телефону. Почему? Потому что я облетал на самолёте, значит, наш фронт его не видел. Мы бежали страшно быстро, а немецкие танкетки увлеклись, оторвались от тылов.