Мои саратовские педагоги. Рассказы о войне

Ну, а потом, поступив в училище, саратовское художественное, я понял, что попал туда, куда и должен был попасть. Наши учителя были все мужского сословия, женщин практически не было, кроме одной женщины, которая была женой директора училища. И все наши учителя были, так или иначе, участниками войны. У кого глаза не было, у кого ноги, у кого руки, вот. И когда на 9 Мая эти учителя собирались, накрывали небольшой стол, выпивали по стопке, по второй – за Победу, вот, и рассказывали, как они воевали. Нам – мальчишкам. И такой один, наш завуч, значит, Виктор Кондрашин, говорит: «Я вот», – хрипел, – «Я вот бегу в 41-м, в декабре, под Москвой, винтовка на десять человек. Одного убили, второго убили, я схватил винтовку. Вы думаете, я кричал: "За Родину, за Сталина"? Нет, я орал: "За Репина, за Сурикова!" – и немцу бац, в пузо». Я говорю: «Вот это какие были учителя, да, вот». И от них, значит, я многое получил – человеческого общения. У нас был такой Владимир Антонович Белонович, который прошёл всю войну. Он, значит, был офицером-связистом, и в конце войны, под Веной, ему досталось очень хорошо. Над ним, прямо за спиной, рванула немецкая мина, и ему искромсало всю спину. И он был такой вот сжатый, такой, руки у него… А был чемпионом Саратова по лёгкой атлетике, крутил, вертел эти солнышки, уголок там делал. И вот он рассказывал: «Лежу, – говорит, – я в госпитале под Веной, в каком-то замке, и тут июнь месяц, июль, значит, всех везут обратно в Россию. А у меня руки-то связаны, – говорит, – вот так вот, чтоб мышцы не разошлись, спины. Я, – говорит, – вот так вот сижу». Прибегает старшина, говорит: «Пойдём, Антоныч, пойдём. Внизу, ты же художник, там картины». «Меня, – говорит, – спускают вниз, в подвал. Я смотрю, а там полотна 2 на 3, 3 на 4. Я смотрю – Рембрандт, Рубенс. По ним солдаты сапогами ходят, отрывают куски этого полотна и туда завёртывают хрусталь». И мне говорят: «Ну, что-нибудь возьми». А там берут фарфор, хрусталь, в общем, сдирают всё подряд – подсвечники, часы. В общем, наша армия уезжает домой, всё, что можно с собой. «И мне, – говорит, – сунули три картинки, маленькие». Один из них – Добиньи, второй – Коро, вот. И ещё один… Сейчас я вспомню. «Я, – говорит, – вот так вот их под мышки зажал, из рам вынул – и так приехал в Россию». А потом пришлось в сорок шестом и в сорок седьмом году эти работы продать в Радищевский художественный музей имени Радищева, основанный Боголюбовым. Известный Боголюбов Алексей, который, значит, богатый был человек, основал первый музей в России, в Саратове. Туда свои коллекции определил и помогал в Париже Репиным и всем остальным нашим пенсионерам, обеспечивал их. И, в общем, дали Владимиру Антоновичу за это бутылку масла и мешок пшена. Вот такие были, да, тяжёлые времена. Но это были люди… Для меня они святые. Потому что, рассказывая о своей жизни… Вот особенно Власов. Как он воевал на Воронежском фронте, Центральном выступе Курской дуги и так далее. О своих, говорится, командирах, о своих товарищах. Он так или иначе очень сильно повлиял на мой характер. Я понимал, что люди сражались за что-то. Не за Родину, за Сталина… В общем, они за жизнь сражались. Ну, за Родину, естественно. Ну, в общем, никто не орал истошным голосом, как в кино. Всё было намного, говорится, проще, но и страшнее. И он рассказывал о своих однополчанах – как они воевали, как погибали, вот, характеры их. Это мне очень сильно запомнилось. До сих пор я рассказываю своим студентам эти истории.