Нынешние дети. Сложности обучения

Но именно, возвращаясь к тому, о чём я говорил, – переводчиков не только с точки зрения овладения профессией, но прежде всего и главным образом с точки зрения формирования личности. Это наша главная задача. Трудная, ничего не могу сказать, трудно. Иногда трудно настолько, что думаешь: наверное, всё это совершенно бесполезно, – но пытаемся справиться. Ну, с самого начала что хочу сказать: говорить о том, что нам удаётся из всех сформировать то, что мы хотим, – это было бы ложью, лукавством. Нет, конечно. Реально вот такими личностями и переводящими, скажем, человеком переводящим, становятся не так много людей. Может быть, в них что-то ещё просто спит, и мы не видим, может быть, это потом разовьётся позже, потом уже в профессиональной жизни… Я это никоим образом не исключаю. Но в основном-то я могу их наблюдать только до момента выпуска. Там потом у меня уже с большинством ребят теряются какие-то контакты, я не знаю, как там получается у них дальше. Но вот к выпуску могу сказать, что далеко не все, конечно, овладевают теми свойствами, теми качествами характера, которые нам хотелось бы в них развить. Почему так получается? Ну, прежде всего потому, что есть определённая пороговая компетенция – то есть то, с чем они приходят. Сейчас приходят дети. Я совершенно неслучайно говорю – именно дети. В университет приходят дети. Дети как дети – то есть у них мышление детей. Они совершенно не те люди, которые готовы воспринимать в полном объёме ту научную информацию, техническую информацию, методологическую информацию, которая на них сваливается как снежный ком. Они не готовы. С чем это связано? Это связано вообще… Это не только беда наша, это беда во всём мире. Я вот разговаривал неоднократно со своими коллегами из самых разных стран – это беда во всём мире. То есть вот люди стали позже взрослеть. А мы их начинаем учить так же – с тех же 17 лет. Вот в 17 лет они приходят, но они в 17 лет ещё совершенно не готовы к тому, чтобы воспринимать то, что они должны воспринимать за, в общем-то, я считаю, довольно небольшой срок. Всё-таки 5 лет, 4 года, даже 6 лет – это не так много. Они начинают что-то осознавать где-то, ну, годам к 19, в основном – к 20. И вот если посмотреть на наших студентов первого курса, они всё хотят, они всё стараются, они всё делают, но многие вещи просто оказываются для них, судя по всему, недоступными. А вот потом, где-то годам к 20, это уже совсем другие люди. То есть разница между 17-летними поступающими и 20-летними – там 20–21 год, когда они уже подходят к завершению, – колоссальная. Разница как раз в мотивации и разница в понимании того, зачем, что они делают. Так что на первом курсе они делают то, что им сказали делать. Вот: «Делай». – «Ну хорошо, сделаю». И это всё равно пролетает мимо. Вот так вот в одно ухо влетело, в другое вылетело – всё это, всё это проходит мимо. А потом они начинают уже где-то вот в более старшем возрасте это воспринимать. Очень сожалеют о том, что столько времени было упущено. Вот довольно часто мы с ребятами говорим: «Да, сколько же времени зря потеряли. Вот если бы мы тогда всё вот это вот сделали, как бы нам сейчас было легко, а время уже ушло». И поэтому получается так, что мы формально обучаем много лет, а реально вот этот вот процесс такого активного, плодотворного восприятия происходит за значительно меньший период. Вот. Именно поэтому не всех. Некоторые взрослеют быстрее – поэтому они успевают всем этим овладеть. Но это, опять-таки, зависит от личности. Ну, что с этим делать? Ну, это так развивается человек. А что мы можем с этим делать? Такие вот дела. Зато живут дольше. Ну, то, что они сохраняются детьми ещё где-то там до 20 лет, сохраняются ещё детьми – может, это так хорошо, так и должно быть. Там ребёнок – до 20 лет, молодой человек – до 50, человек среднего возраста – до 80. Это проблема. Я очень не завидую школьным учителям, потому что представляю, как им тяжело работать вообще с этой публикой. Вот. Ну, не знаю. Ну и потом, конечно же, в последнее время – это наша большая беда – это вот эти все средства информационные, это телефоны, это все игры, это всё то, к чему они привыкают с детского возраста. И то, что им мешает, как мне представляется, хотя я не уверен в этом – это требует, опять-таки, исследований, – но мне кажется, что это несколько нарушает привычные для нас логические цепочки. То есть вот мы строили свои логические цепочки определённым образом – на основе того, что мы читали, на основе того, что мы видели, на основе того, что мы слышали. И мы сейчас преподаём нашим вот этим современным детям на основе наших представлений, на основе того, как они у нас сложились, эти цепочки. А у них они складываются по-другому. У них они складываются… ну, там клиповое мышление, иногда говорят – клиповое сознание, – складываются на основании других источников. И у них устанавливаются другие связи, соответственно, другие вот… вот механизмы. А мы-то даём так, как мы себе представляем. И, наверное, не всегда, не всегда они способны воспринять то, как мы им эту информацию представляем. А мы неспособны понять, что им надо для того, чтобы они эту информацию поняли. И в этом есть, конечно, определённая тоже… определённая тоже сложность. Мы можем не соглашаться, что им надо через картинки, но когда я вижу ребёнка, сидящего на горшке с телефоном, и он сидит с этим синим трактором там или ещё с чем-нибудь, начиная там с двух лет, – он ещё ничего не говорит, но он уже с ним сидит, с этим телефоном. Ну, мы же сами этот телефон… он же не купил, пошёл этот телефон. Мы же ему в руки сунули этот телефон, чтобы он только не орал. Поэтому тут… А потом мы начинаем, да, думать: как же, это плохо, это не нужно, не нужно так делать, не нужно, нужно иначе. Отойдите от этих вот своих игрушек. Проблема очень большая, проблема большая. Ну, эту проблему тоже решим каким-то образом. Я думаю, что всё равно человек её как-то решит.