Споры из-за съёмок в «Театре на Таганке»

Я помню, когда мы, прежде чем приступать к съёмкам, конечно, составляли на следующий год план съёмок театральных спектаклей. И Кузаков там утверждал, и каждый раз в план я включала Таганку. Причём знаменитые спектакли, те, с которых Таганка начиналась: там и «Десять дней, которые потрясли мир», там и «Борис Годунов», и любимовские спектакли все эти знаменитые, «Мастер и Маргарита». И Кузаков поддерживал, как только уходил к руководству, к Мамедову, например, тогда Мамедов нами руководил. И вдруг, значит, как-то одна из попыток, Кузаков заходит ко мне в комнату. А мы сидели, у нас большая была комната, отдел фондовых съёмок, там все редактора, режиссёры. У нас три режиссёрские группы были, и все вместе сидели, как-то вот всегда обсуждали. И вот заходит Кузаков, а у него такая была мягкая походка, неторопливая, заходит в комнату и говорит: «Ну что, голубушка, нас на ковёр вызывают». Пошли к Мамедову, значит, наша редакция на 11-м этаже в Останкино, а Мамедов сидел на 10-м, руководство там, на 10-м этаже. Пошли с ним к Мамедову, вот, значит, зашли. А это, как я сейчас помню, пятница. Почему я хорошо помню, потому что тогда Мамедов издал указ, что нельзя ходить в брюках женщинам. Мужчинам бороды носить и усы, а женщинам брюки носить нельзя. Вот такой был негласный указ. А это была пятница, муж собирался к концу дня за мной заехать в Останкино на машине и ехать на дачу, и я в джинсиках там это всё. И к концу вдруг, часа в три, по-моему, заходит Кузаков так, на полусогнутых, ко мне, говорит: «Ну что, голубушка, на ковёр нас вызывают». Мы с ним пошли к Мамедову, заходим, и, как всегда, у Мамедова сидел такой был знаменитый Валентин Зорин, политический обозреватель. Он не вылезал от Мамедова, сидел у него всегда, развалясь в кресле прямо у стола. И мы заходим, сидел тут же Зорин, Мамедов Кузакова пригласил там вроде бы сесть, а мне даже сесть не предложил и говорит: «Ну что?» И листочками плана трясёт. «Вот своей рукой вычеркните Таганку. Что такое, вы всё время пропихиваете то, что нельзя?» А я ещё начинала спорить, я говорю: «Инвер Назимович, поймите, это же не эфирный отдел! Давайте мы снимем, пусть полежит, потомки нам этого не простят. Давайте мы снимем вот «Десять дней, которые потрясли мир», там «Пугачёв», ещё какие-то его спектакли, ну хотя бы два, пусть лежат в фонде». Он говорит: «А вы что думаете, Любимов же потом на весь свет растрезвонит, что в эфир не дают». Но он, конечно, может быть, и прав был. Он так это, поскольку он такой политик был знаменитый, Мамедов, он же и на Нюрнбергском процессе был переводчиком, вообще умница и талантливый человек. Конечно, он понимал, что может быть такое. И может быть такое, что он прославится потом везде во всём мире. И он говорит: «Нет, вот вычеркните. Именно своей рукой вычеркните». И приходилось вычёркивать. Но тем не менее года через два всё-таки мы сняли два спектакля у Любимова, когда Любимов был в очередном изгнании. И сняли, тогда как раз режиссёр был на Таганке, помощник любимовский, такой Глаголин, он вот снял нам «Десять дней, которые потрясли мир» и какие-то фрагменты из «Мастера и Маргариты». Это потрясающий был спектакль, там даже Маргарита летала чуть ли не на метле по всему залу. Это вообще грандиозные были спектакли.